Аркадий Ваксберг – Поединок столетия (страница 20)
Надо удивляться силе классового мужества неведомых подпольных смельчаков, рисковавших жизнью буквально за каждую букву своих надписей в этом городе, прослоенном полицией, шпионами, вооруженными погромщиками.
Даже обладателей входных билетов в зал заседания суда, стократно проверенных и профильтрованных заранее, — даже их подвергают поголовному личному обыску при входе. Случай, единственный за всю всемирную историю судебных процессов от царя Соломона!.. Протесты не помогают. Секретариат суда отвечает, что это делается… для «общей безопасности».
В переполненном молчаливом зале сидит на скамье подсудимых Эрнст Торглер… страшно исхудалый, со впавшими щеками. Рядом с ним сидят три болгарских товарища. Впервые со времени ареста посаженные вместе, они приветственно переглядываются.
Ван дер Люббе, в синем арестантском платье, с кандалами на руках, тупо, неподвижно смотрит себе под ноги. Медленно поворачивая дегенеративное лицо, тяжело подыскивая слова, Ван дер Люббе отвечает на вопросы.
Какое жалкое, страшное впечатление производит этот человеческий подонок, на котором фашистская юстиция хочет построить ответственнейший политический процесс!..
ДИМИТРОВ ОБВИНЯЕТ
Когда Димитров сказал, что, как коммунист, он решительно отвергает и осуждает индивидуальный террор, судья Бюнгер стукнул по столу: «Прекратите свою пропаганду!», а прокурор Вернер выкрикнул: «Это ложь, и она будет опровергнута».
Как раз в этот момент секретарю суда подали телеграмму из Софии с пометкой «молния». Он прочитал ее и, вскочив со своего места, понес Бюнгеру. Телеграмма была такая:
«Мы, бывшие министры болгарского правительства, являясь политическими противниками Димитрова, тем не менее убеждены в его полной непричастности к поджогу, поскольку знаем его принципиальное несогласие с актами индивидуального террора и его кристальную политическую честность, По нашему мнению и по мнению болгарского народа, он не виновен.
Атанасов, Стоянов, Тодоров, Обоев, Иорданов».
… — Господин председатель, я хотел бы задать вопрос… — Димитров говорит громко, голос его молод и звонок и легко перекрывает шум непрерывно гудящего зала, председательские колокольчики и молоточки, окрики прокурора, лающие команды гестаповских охранников. Даже если отключат микрофоны, что случалось уже не раз, когда Димитров касался слишком волнующих судейское ухо тем. — Повторяю: у меня вопрос, господин председатель…
Бюнгер — с оттопыренными ушами, подбородок по-петушиному колышется над стоячим воротничком — прерывает его, тыча нос в пузатую грушу микрофона:
— Никаких вопросов! Вы слышите, Димитров, никаких вопросов!.. Вопросы подсудимых судьям не предусмотрены законом.
Он бросает короткий взгляд на прокурора, ища одобрения, и все звонит и звонит в колокольчик, чтобы унять шум.
— Садитесь! — кричит он. — Димитров, я сказал, чтобы вы садились.
Но Димитров продолжает:
— Мне необходимо знать, — голос его звенит, как натянутая струна, — почему якобы найденные в ЦК Германской компартии разоблачительные документы, о которых официально сообщалось на следующий день после пожара, вообще не фигурируют в обвинительном акте? Где они?!
— Димитров, садитесь!.. — Бюнгер промокает свой морщинистый лоб тщательно отутюженным платком. — Если вы не будете соблюдать…
— Где они?! — продолжает Димитров, не слушая судью и даже не глядя на него. — Может быть, их попросту не существует в природе? Если это была фальшивка, то пусть обвинение так прямо и скажет…
Бюнгер в бешенстве. За тридцать пять лет своей судейской карьеры он впервые встречается с подсудимым, на которого ничто не действует: ни угрозы, ни наказание, ни предстоящий приговор, и который чувствует себя на процессе хозяином. Хозяином, а не безгласной жертвой!..
— Подсудимый Димитров, — навалившись грудью на стол, угрожающе чеканит Бюнгер, — последний раз призываю вас к порядку! Вопросы, которые у вас есть, вы сможете задать свидетелям, а не суду, — понимаете, не суду, с которым вы пререкаться не вправе, А если вы снова нарушите…
— Благодарю вас, господин председатель, — спокойным, насмешливым голосом прерывает его Димитров, — я удовлетворен вашим ответом и не премину поставить снова свои вопросы перед соответствующими свидетелями. А теперь у меня есть ходатайство…
— Что у вас еще, говорите…
Димитров стоит, облокотившись о барьерчик, отделяющий от зала скамью подсудимых, и чуть наклонившись вперед. Фигура его кажется огромной, а спокойное лицо, уверенный голос придают его облику ту величавость, которая вызывает к себе невольное уважение даже у недругов, переполнивших этот зал.
— Обвинение в поджоге рейхстага основано на том, что германские коммунисты якобы намеревались начать вооруженное восстание, чтобы захватить власть. Между тем главной задачей Компартии Германии было…
— Подсудимый… — Бюнгер снова — воплощение невозмутимости и безупречной судейской корректности. — Мне очень жаль, но я вынужден прервать вас. Не откажите в любезности избавить суд от лекции, которую вы собираетесь прочитать. Здесь Имперский суд, а не школа партийной политграмоты.
Димитров кивком головы дал понять, что он об этом не забывает:
— Уверяю вас, господин председатель, читать лекции перед собравшейся аудиторией я не намерен. Я только заявляю ходатайство, у которого одна цель: доказать, что германские коммунисты в январе 1933 года не собирались насильственно захватывать власть и что, подчиняясь Коммунистическому Интернационалу, они не могли заниматься террором, взрывами и поджогами, то есть действиями, которые Коминтерн осуждает. В подтверждение этого, на основе параграфа двести двадцать уголовно-процессуального кодекса, я прошу вызвать в качестве свидетелей руководителей Коминтерна Дмитрия Мануильского и Отто Куусинена, проживающих в Москве. И еще я прошу вызвать из Парижа главного редактора коммунистической газеты «Юманите» Марселя Кашена, который подтвердит…
Бюнгер уже несколько раз порывался одернуть. Димитрова, но ему мешала та маска ледяного спокойствия и непроницаемой солидности, которую он на себя нацепил. Солидности, однако, хватило ненадолго.
— Подождите… Можете не рассказывать, что подтвердит господин Марсель Кашен. И он, и другие лица, которых вы назвали, подтвердят все! Это ваши друзья-коммунисты, и выслушивать их пропаганду у суда нет ни малейшего желания.
Димитров снова кивает: ничего другого он и не ждал.
— Ну, об Анри Барбюсе вы, надеюсь, так не скажете… Я прошу вызвать свидетелем этого великого французского писателя, чья беспристрастность и честность известны всему миру.
— Подсудимый Димитров, — с подчеркнуто сухой вежливостью говорит Бюнгер, — напрасно вы ставите председателя в неловкое положение. Обсуждаются не литературные заслуги и гражданские доблести господина Барбюса, а чисто юридический вопрос. И он для нас ясен: Барбюс — ваш единомышленник, сколько бы он ни старался, он не может быть объективным свидетелем по вашему делу.
— Хорошо, — соглашается Димитров и берет новый листок из кипы, лежащей перед ним. — Тогда я попрошу вызвать не моих единомышленников, а противников. Я ходатайствую о вызове нынешних и бывших болгарских министров Маринова, Муравиева, Димова и других — вот по этому списку.
Он передает секретарю листок, густо исписанный его четким, ровным почерком. Листок медленно переходит из рук в руки и ложится, наконец, перед Бюнгером. Димитров молча ждет: пусть Бюнгер прочитает, пусть подумает не спеша — куда торопиться?.. И зал замер, все ждут, как на этот раз выпутается судья. А вдруг согласится? И тогда весь мир станет свидетелем поистине беспримерного поединка: стиснутый гестаповцами Димитров против могущественных давних своих противников-болгар в зале немецкого суда.
— Надеюсь, вы не станете отрицать, — Димитров первым нарушил молчание, — что все поименованные лица далеки от того, чтобы разделять мои политические взгляды…
Бюнгер уже принял решение:
— У Имперского суда нет надобности выслушивать политических деятелей-иностранцев по вопросу, не имеющему прямого отношения к тому, в чем вас обвиняют.
«Не имеющему прямого отношения…» Не глуп же он, Бюнгер, прекрасно понимает, насколько важно Димитрову доказать, что его политическое прошлое опровергает вздорное обвинение в причастности к поджогу рейхстага. Сказать это вслух? Разоблачить судью публично, показав всему миру его предвзятость, его слепое повиновение тем, кто стоит за его спиной? Но разве <сем своим поведением, этими тупыми, трусливыми отказами, которые нечем всерьез обосновать, фашистское судилище не разоблачает само себя?
— Ладно, — говорит Димитров. Голос его негромок, на лице — так, во всяком случае, кажется из зала — полное смирение. — Тогда я ходатайствую о вызове свидетелей, удовлетворяющих всем вашим условиям, господин председатель. Они ни в коем случае не мои единомышленники. Совсем напротив… Они не иностранцы. Более того, они откровенные сторонники нынешнего режима. Надеюсь, суд не встревожит возможность их появления в этом зале… Итак, я прошу вызвать свидетелями недавних руководителей Германии генерала Курта фон Шлейхера, господина Фрица фон Папена, доктора Альфреда Гутенберга и доктора Генриха Брюнинга, чтобы они рассказали о политическом положении в Германии во время поджога рейхстага.