Аркадий Минчковский – Про других и про себя (страница 8)

— Товарищ капитан, не Ваня вернулся?

— Он, — киваю. — Прибыл. А ты что, неужели не спал?

Ефрейтор пожал загорелыми плечами — и с обидой в голосе:

— Как же я мог, товарищ гвардии капитан, спать, когда не знаем, что там с ним, с парнем? Что я, куркуль какой-нибудь?!

— Да ты ж, — говорю, — спать умеешь, что бы ни было.

А сам подумал: ну уж если Фоминых не мог спать, беспокоился за Иона, значит, крепко полюбился нашим румынский мальчишка.

Заспешили мы с ординарцем одеваться. Нужно было встретить разведчика по форме. Вскоре приходит Ион с лейтенантом. Сердюка дежурный поднял первого. Тот сразу же прибежал в штаб. С разведчиками явился и успевший подняться старшина. Впрочем, навряд ли он и спал. Наверное, беспокоился и переживал за своего парня: что там с ним, где он?

Ион был одет всё в тот же, теперь будто театральный, наряд. Вошёл, вытянулся передо мной, и, вижу, мальчишка растерялся. Не знает, можно ли прикладывать руку к шляпе. Но всё же решился. Козырнул и по-военному докладывает:

— Ион Петреску, товарищ гвардии капитан, из разведки с того берега, где противники, прибыл!

Набрался он, гляжу я, у старшины кое-каких строевых навыков и стал тому подражать.

Я тоже встал, руки по швам. По-уставному принимаю его доклад, потом говорю:

— Ну, хорошо. И будет тебе. Снимай своё сомбреро. Рассказывай: куда подевался, что там высмотрел? Есть, наверное, хочешь, голодный?

Ион быстрым взглядом окинул нас, кивнул. Я велел Фоминых принести что у нас найдётся съестного. Ведь была ночь. К Ушакову не побежишь.

— Где же был-то, отчего к лейтенанту вовремя не прибыл?

Не терпелось мне узнать, что с ним приключилось.

Юный разведчик торопливо говорит:

— Нельзя было. Там мадьярские патрули. Они недалеко от речки, в лесочке. Туда я прошёл. Назад никак... Они бы выстрелили, убили меня. Ничего бы вам не узнать.

Фоминых принёс молока и хлеба. Нарезал баночной колбасы. У Иона, можно сказать, слюнки текли, но он к еде не прикасался. Сперва хотел доложить, чего дознался на том берегу.

Сказал ему, чтобы ел. Лейтенант меж тем разложил карту. Ион, уплетая хлеб и колбасу, которые запивал молоком, рассказывал о том, что близко от берега солдат не видать. Подальше венгерские патрули. Они в неглубоких окопчиках. Некоторые с ручными пулемётами. Но тут, если изловчиться, через лесочек можно между ними пройти, что ему и удалось. Дальше, в хуторах, также стоят мадьяры.

— Покажи, в каких именно, — просим мы Иона, желая отметить на карте. Стараясь, чтобы он и сам сумел в ней разобраться.

Ион морщил лоб, смотрел на карту, но угадать на ней, где именно находятся венгерские солдаты, затруднялся. Тут на разлинованный на квадраты лист с витками линий рельефа местности упал кусочек хлеба с колбасой. Неопытный оперативник замер, не проглотив еду. Испугался, что он испортил карту. Потом сказал:

— Дайте мне лучше бумагу. Я сам буду нарисовать, где там что.

Положили перед ним чистый лист и карандаш. Ион еду отодвинул и принялся не очень умело, но понятно отмечать виденное. Нарисовал две дороги, домики с деревьями. Это были хутора, где, по его словам, крестьян почти не оставалось. Потом ещё нарисовал церквушку с колокольней и на ней офицерика с биноклем. Значит, там был наблюдательный пункт. Но Ион так думал, что здесь наступления наших войск не ждут и вообще, даже наоборот, надеются тут остаться, пока Красная Армия их не обойдёт и они попадут в плен. Он полагал, что мадьярские солдаты и сами бы сдались русским, но дальше хуторов линия обороны гитлеровцев. Если бы только венгры попытались сдаваться, немцы сразу бы расстреляли их сзади из своих пушек. Хотя самих немцев близко нет. Они только приезжают на размалёванных пятнами машинах и поскорей уезжают назад.

Тут Ион почти совсем по-детски нарисовал машину с маскировочным камуфляжем, в каких ездят по фронту гитлеровские офицеры.

— Они, наверное, требуют, — утверждал Ион, — чтобы мадьяры следили, нет ли чего-нибудь нового на нашей стороне, и сразу бы докладывали.

От хуторов в сторону немецкой обороны протянуты телефонные провода. Это он видел. Мадьяры немцев боятся. Если бы его увидели переходящим к нам, наверное, схватили бы и отправили к немцам. Вот он и ждал ночи, чтобы перебраться сюда в темноте. Дорогу назад он помнил. Сказал, что всегда хорошо запоминал дороги.

Мы, кто тут были, переглянулись между собой. Нельзя было не порадоваться за неглупого мальчишку и не одобрить его осторожных действий. Было видно, старшина прямо сиял, довольный сообразительностью своего воспитанника.

Я обнял парнишку за плечи.

— Молодец, гвардии Ион. Сослужил ты хорошую службу. Теперь иди спать и снимай маскарад. Думаю, больше тебе уже этот наряд не понадобится. О доме не беспокойся. Вернёшься туда прилично одетым.

Старшина, довольный, рассмеялся.

— Мы, товарищ гвардии капитан, з утра усему этому сделаем автодефе.

— Какое автодефе, Грищенко, откуда ты взял?

— А это Ваня говорил. Он такую книгу про давнишнюю Испанию читал. Там всё сжигали, и людей тоже. «Автодефе» называлось.

— Ах, вот в чём дело! Аутодафе. Ну, жгите. Нечего с собой таскать такое тряпьё.

Любопытный всё-таки был парень Ион. Оказалось, увлекался историческими книгами. Где только он их находил. Подумать, и старшину нашего просвещал. Не только, значит, они в свободные часы пели украинские песни, на которые Грищенко у нас был мастак. Пели, надо сказать, красиво, на два голоса. Кто мимо шёл, останавливался и слушал. Да, приобрёл себе старшина под конец войны доброго друга. Ничего, что лет на десяток младше себя.

С добытыми Ионом сведениями, которые мы с Сердюком перенесли на карту, как и данные инженерной разведки, ранним утром поехал я в штаб дивизии. Там остались довольны тем, что подтвердилось известное раньше. Удивлялись, как это всё удалось узнать с надёжной точностью. Меня так и подмывало рассказать, какой знатный разведчик действовал от нашей части на вражеской территории, но я промолчал. Боялся, как бы не влетело за то, что мы не только взяли к себе румынского мальчика, а ещё и рисковали им. Могло так обернуться: мне бы немедленно приказали отправить его домой.

Был повторен приказ готовить переправу. Ночью на рубеж реки ожидалась артиллерия.

И работа закипела. С возможной предосторожностью, чтобы не вызвать внимание противника, был подвезён в лесок материал — брёвна для сколачивания плотов. Нашлись они километров за пять, в тылу. И всё же к вечеру, когда солнце багряным шаром закатывалось за горизонт ещё занятой врагом земли, брёвнышек в лесок было завезено столько, что на переправу их, по нашему подсчёту, хватало с излишком. Лишь только вслед за короткими летними сумерками спустилась ночь, принялись трудиться сапёры. Наплавной мост был не очень большим и особой трудности для нас не представлял. Работа шла споро. Бывалые солдаты старались опередить время, отпущенное на выполнение приказа.

В те же часы примерно в километре от строительства переправы сосредоточивались части, которые, форсировав реку, с утра должны были оказаться на западном берегу и вступить в бой. И хотя ночь выдалась такой, что и в трёх метрах едва можно было что-то рассмотреть, артиллеристы укрывались в лесу, скорее похожем тут на разросшийся кустарник. Освети его гитлеровцы, они бы не увидели ни солдат, ни орудий.

Но как ни старались сапёры-плотники работать тише тихого, а без пилы и топора никак не обойтись. Часа через полтора после того, как ожил берег, вражеские патрули, видно услышав шум плотничьих работ и голоса людей — ночью ведь всё слышится далеко, — заподозрили неладное и открыли огонь из миномётов.

Конечно, понять, что тут делается, и определить место переправы они в кромешной тьме не могли и обстрел вели бесприцельный, стреляя куда попадёт. Мины взрывались в стороне от спешивших с работой сапёров. Зловещее хлопанье в воздухе слышалось над головами, а затем поодаль над землёй вспыхивал оранжевый кустик взрыва. Но ко всему привыкшие за долгий военный путь фронтовики продолжали своё дело так, будто обстрел им ничем не угрожал.

Обнаружить нас врагу, сколько бы он ни посылал мин, не удалось, и потери в ту ночь во взводах были незначительны. Несколько человек всё же ранило, и одного убила на месте настигшая его мина. В подобной операции, в непосредственной близости к врагу, это называлось малой потерей. Но что значит «малой»? Ведь и один погибший в бою солдат вызывал нестерпимую горечь в сердцах сражавшихся рядом товарищей. А тут ещё к тому же война к концу. Может быть, именно в день гибели солдата получила его семья в далёком российском тылу письмо, в котором он сообщал, что, освободив всю Советскую Родину, гоним теперь мы врага на запад к Берлину и, наверно, уже недалёк день окончательной победы над Гитлером и выйдет время возвращаться домой.

Но на то она и война, что несёт горе, ждёшь ты его или нет. И любой командир, как бы он ни старался, не в силах уберечь всех своих бойцов от пули или осколков снаряда. Да и о себе никто наперёд ничего не может знать.

В эту одну из последних боевых для наших сапёров ночей на уже догоравшей войне Ион упросил меня не оставлять его в расположении части. Старшина, как ему и полагалось, хлопотал по хозяйству. На берегу его делом было вовремя подвезти еду солдатам или доставить что-либо необходимое для строительства. Грищенко надеялся, что Ион будет тут, при нём. Но мальчишке хотелось иного, и он того добился. Петреску заделался моим связным. Не обращая внимания на обстрел, бесстрашно носился, куда его посылали. Переправа на случай неудачи в одном месте готовилась и в другом, невдалеке. Ион успевал там и здесь. Он передавал приказы и доставлял донесения от командиров взводов. Умудрялся помогать ещё и прибывшему сюда среди ночи с кашей повару Ушакову. Внезапно на время исчезал с моих глаз, и тут я узнавал, что он действовал заодно с сапёрами: подносил им скобы и проволоку, подавал инструменты. Потом оказывал помощь раненому, на десяток минут становясь кем-то вроде ассистента фельдшера, когда тот делал перевязку.