Аркадий Минчковский – Про других и про себя (страница 10)
Я полагал, что Грищенко велел своему воспитаннику на всякий случай не попадаться на глаза генералу. Решив так, мысленно я даже похвалил старшину за нелишнюю предусмотрительность.
День завершался на славу. Довольный порядком в части, генерал, недолго посидев с офицерами и поговорив с ними о том о сём, покидал нас в хорошем расположении духа. Мы проводили его до машины, в которой в тени старого бука дремал добро накормленный Ушаковым генеральский шофёр сержант. Генерал, попрощавшись, неторопливо уселся рядом с ним и велел ехать в расположение медсанбата, где его в тот день тоже ждали. Так больше и не воспользовавшись отремонтированным нами мостом, он отправился через село в другую сторону. Через минуту, когда поднятая колёсами пыль улеглась, генеральской легковушки уже не было видно.
Провожавшие вернулись в дом. На столе ещё оставалось много вкусных вещей. Можно было посидеть и поговорить без натянутости, которая неизменно возникает в присутствии большого начальства. Я сказал Фоминых, чтобы он позвал Иона и угостил мальчишку всем, чего ему захочется.
Вернувшийся минут через пятнадцать ординарец доложил, что Иона нигде нет. Сбегал он и к старшине, но и тот про него ничего не знает. Грищенко думал, что это я велел Иону не высовывать своего носа. Не видел его старшина с самого утра. И обедать к Ушакову Ион тоже не приходил.
Шло время. Постепенно краснея, солнце багровым светом зажгло вершины пирамидальных тополей. Улицу исполосовали их длинные колючие тени. Ион Петреску всё не появлялся. Вспоминая огорчительный день, когда ещё в начале нашего знакомства соотечественники мальчика его крепко побили, я было начал тревожиться за судьбу Иона. И уже решил дать команду начать поиски, как Ион, целёхонький и даже какой-то старательно прибранный, предстал передо мной, посланный сюда старшиной, который велел парню доложить, что всё с ним, с Ионом, в порядке.
— Теперь, когда ты здесь стоишь, я вижу, что всё в порядке, но где же ты болтался весь день?
— Я нигде не болтался, товарищ гвардии капитан, — бойко ответил Ион. — Я под мостом был. Там сидел.
— Под каким мостом, зачем?
— Под тем, который сделали как новый. Я там прятался.
Фоминых, бывший тут же в комнате, не выдержав, расхохотался. Ион, метнув в его сторону сердитый взгляд, продолжал:
— Вы же, товарищ гвардии капитан, говорили, что, если товарищ генерал узнает, что я у вас есть, он велит меня прогнать домой, к маме, или отвезти назад к боярину.
Вспомнилось: действительно, что-то такое я ему в своё время говорил. Он, видно, это крепко запомнил и не надеялся на то, что генерал, узнав о судьбе Иона, не стал бы нас строго судить.
— Но почему ты там?.. Мог же поближе. Здесь где-нибудь.
— Я хотел далеко, чтобы никто меня не увидел.
— И прятался до сих пор?
— Да, был под мостом.
— Но зачем же под мостом-то?
— Так, чтобы знать, когда товарищ генерал поедет назад. Проедет по мосту, я увижу, что уехал, и вернусь.
— Здорово! Для полной, значит, безопасности.
— Да. А генерал всё не ехал. Вот я и сидел.
— Голодный?
— Та ничего, нехай, — махнул он рукой, проговорив это похоже на старшину.
— Ну и ну! А комдив-то вовсе в другую сторону уехал.
— Темно стало, я пошёл домой. Думал, может, и дженераль уже спит.
Он даже не заметил, что сказал «генерал» по-румынски. Было и смешно, и немножко грустно за мальчика. Понравилось ему, выходит, после его прежней жизни, у нас, если боялся потерять своё нынешнее положение.
— Стреляный ты, видать, воробей, — вставил Фоминых.
Ион слегка вздохнул, как бы говоря: «А что бы ты делал на моём месте? Приходится».
— Ладно, иди, — отпустил я его. — Другой раз хоть предупреждай о своих трюках.
Обрадованный тем, что всё кончилось благополучно, Ион приложил руку к пилотке, повернулся и, чеканя шаг, вышел из комнаты.
Всё-таки он был ещё мальчишкой, и мальчишкой сейчас счастливым. Немного ему надо было для того, чтобы ощутить это счастье: только знать, что его кто-то любит и о нём заботятся. Я представил, как после пережитого дня, закончившегося для него благополучно, начнёт Ион уплетать всё, чем станет кормить его добрый Ушаков. А Фоминых, мотнув головой, почти восхищённо проговорил:
— Надо же! Под мостом сидел. Ну, атлет!
В феврале наконец был освобождён Будапешт.
Столица Венгрии вышла из войны разрушенной в право-бережной, самой старой части своей. Отступавшими фашистами был взорван один из красавцев мостов через Дунай. Расколотый пополам, он рухнул в реку разорванной средней фермой. Высокие арки при въезде на мост склонились друг к другу. Полукружия стальных креплений, на которых он висел, ушли на треть в воду. Издали казалось: это два могучих гиганта, обессилев, в безмолвии опустили в Дунай свои железные руки, да так и замерли.
Трудно возрождалась жизнь в исстрадавшемся Будапеште.
Меж тем кончилась короткая венгерская зима. Лёд с верховий Дуная, где он застывал, увлекаемый быстрым течением, устремился вниз по реке. Вскоре плывущие льдины достигли гранитных берегов столицы Венгрии и были задержаны потонувшими фермами взорванного моста. Образовался затор. Дальше плыть лёд не мог, а новые льдины всё прибывали и прибывали. Они стали громоздиться друг на друга во всю ширину Дуная. Задержанная ледяной дамбой, река стала выходить из берегов. В предместье столицы, рабочем Уйпеште, началось наводнение. На спасение недавно ставшего мирным города были срочно направлены советские инженерные части. Ночью, когда наводнение сделалось особенно опасным, на дунайский берег к мосту по приказу командования прибыли и мы.
Рискуя погрузиться в стылую воду и быть затёртыми льдинами, подрывники по разрушенным фермам добрались до середины моста и вступили на вершину ледяной горы.
Прорубив в ней шурфы, сапёры уложили в них тол и вернулись на берег. Тут же раздалось несколько мощных взрывов. Огромные полупрозрачные глыбы льда взлетели к чёрному небу и, раздробленные на мелкие части, каскадом посыпались в Дунай. Бурливая, как в горной реке, вода устремилась в открывшееся пространство, унося с собой расколотый на куски лёд.
К рассвету река очистилась от ледового затора. Утром на набережных Уйпешта толпился народ. Люди наблюдали плывущие остатки льда с северных верховий. Жители трудового предместья знали, кому они обязаны спасением своих жилищ.
Наступил март, а за ним уже и тёплый апрель.
Зимнюю промозглую туманность сменили прозрачные дни солнечной весны. Ещё под пушечный гром оживала природа. Как будто и не было никакой войны, по велению солнца набухали и лопались почки яблонь и абрикосовых деревьев. Пришла прекраснейшая из времён года пора — пора цветения.
Наш Южный фронт прорвал последнюю линию обороны гитлеровцев и вступил на братскую землю Чехословакии. В завершающий свой рейд.
В Братиславе, на берегу Дуная, закончила свой боевой поход наша инженерная часть. Тот, кто дошёл до словацкой столицы, мог твёрдо сказать, что он выжил в кровопролитнейшей из войн. А ведь многие из наших сапёров прошагали сюда от руин не сдавшегося города на Волге, от севастопольских рубежей и сражений на Курской дуге. Здесь, на площадях и в скверах Братиславы, хоронили мы тех, кто лишь несколько недель не дожил до счастливого часа мира. Под грохот последних салютов опускали обитые кумачом гробы во влажную, дышащую весной землю. Вместе с советскими воинами прощались жители города с солдатами, вернувшими им родину.
Наступил солнечный май, а с ним пришёл и долгожданный День Победы. Звонко был он отмечен в столице уже свободной Словакии. Гремящими оркестрами. Маршами и песнями из сотен включённых на полную громкость радиоприёмников. Музыка лилась из множества настежь растворенных окон. Повсюду развевались флаги с серпом и молотом и трёх цветные чехословацкие. Наша часть парадным строем прошла по улицам Братиславы. Толпящиеся на тротуарах под зазеленевшими каштанами жители города кричали «Ура!» и «нех жие!». Девушки выбегали навстречу и совали цветы офицерам, идущим впереди взводов.
Левофланговым в первом взводе шёл Ион Петреску. Он старательно держал равнение и нет-нет да и поглядывал вниз на свою грудь: на месте ли, сияет ли на солнце его гвардейский значок? Весело блестели глаза румынского паренька. Ион, как заправский строевик, чётко отбивал шаг. Ударялись о гладкие камешки розовых братиславских мостовых, позвякивали металлические подковки подбитых каблуков рьяно начищенных сапог. Не щадя горла, Ион вместе с другими распевал:
И месяца не прожили мы мирных дней в Чехословакии, пришёл приказ. Нужно было готовиться в обратный путь. Предстояло возвращение на Родину. До тех пор мы знали одно: вперёд, на запад! Так жили почти три года, и вот теперь — домой, на восток, к границам пройденной с боями, отвоёванной советской земли.
Через несколько дней на товарной станции в Братиславе мы уже грузились в непривычно тесные вагоны тамошней железной дороги и ставили на открытые платформы добравшиеся сюда своим ходом автомашины. Наши рельсовые пути шире, чем те, по которым ходят поезда за границей: в чешских вагонах мы могли доехать лишь до ближайшей к нашей земле станции. Затем следовало добраться до своей пограничной станции. Оттуда уже можно было отправиться в любой край советской земли, куда выйдет приказ.