Аркадий Минчковский – Про других и про себя (страница 5)

Я прервал его.

— Ладно, — говорю, — тебе с ремнём. Скажи ещё спасибо, что сам целым остался. А насчёт ремня, так тебя по военным законам за то, что самовольно ушёл, и верно надо арестовать суток на трое. Хорошо, что ты доброволец и почти что гражданский человек. А имеешь ли ты право после этого форму носить, надо ещё подумать.

Жаль мне его было, но хотелось хорошенечко пробрать, чтобы почувствовал, что виноват.

Ион слёзы рукавом вытирает. Размазал грязь по лицу. А слёзы от моих слов и того больше потекли. Он уже их глотать начал — и сквозь рыдания:

— А значок я им не дал. Я его сорвал, когда меня били. — Сжатым кулачком он ткнул в то место груди, где ещё с утра был значок с Лениным. Разжал пальцы. Значок был на его ладони. — Когда они убежали, я сперва ничего не видел. С закрытыми глазами лежал. Они, может быть, думали, что убили меня. Я до речки дополз и воды попил. И ещё лицо вымыл... Деньги мои, десять лей, украли... Я там не плакал. Я в кустах лежал. До ночи лежал. Как ночь стала, сюда пошёл. По улице не иду. Кругом пошёл... Товарищ капитан. Это не сами они придумали меня бить, я знаю. Это их тот секретарь-собака нанял. Они за деньги, и ещё он их обманул, сказал, что вы враги Румынии... Он фашист. Да, знаю. Он против бедных, секретарь... Меня били за то, что зачем я вам рассказал, что с бедных взять всё хотели... Его надо арестовать, секретаря, и боярского управителя тоже... Дайте мне солдат. Мы их схватим, фашистов, и к вам приведём. Я их найду, только дайте солдат с автоматами.

Выпалив всё это сквозь слёзы, с трудом отыскивая нужные слова, Ион умолк, принявшись вытирать кулаками и без того уже красные глаза.

Я видел, что Фоминых сочувственно смотрел на него. Велел ординарцу смочить водой полотенце и принести, чтобы Ион вытер своё грязное лицо в синяках. Спросил мальчика:

— Это ты от старшины таким красавцем пришёл ко мне?

— Нет, нет! — вытираясь и несколько успокаиваясь, запротестовал Ион. — Я сам к вам сюда. Я к товарищу старшине Грищенко не пошёл. Он рассердится, что я ушёл, ему ничего не сказал. Он меня может за то назад к хозяину отправить... Товарищ капитан, арестуйте вашего врага — секретаря. Все люди будут довольны. Спасибо станут говорить.

Я велел Иону сесть и стал объяснять.

— Не могу я, Ион, твоего вредного секретаря забрать. Никого мы тут не можем арестовывать. Власть тут румынская — цивильная. Погоди немного, придёт время, сам ваш народ до таких доберётся. И ты сам виноват. Знал ведь, что тебе заступничество за бедняков не простят, а пошёл хвастаться, как теперь живёшь. Да ещё в лес пошёл. Ничего. Хватит тебе страдать. У нас так говорят: до свадьбы заживёт. Теперь иди к старшине и уж терпи, раз провинился, что он тебе скажет.

Приказал Фоминых, чтобы он отвёл Иона к нашему фельдшеру: пускай поможет парню. И пусть уж сегодня старшина его не ругает. Ион и сам на своей спине всё понял.

— Спасибо, господин капитан! — проговорил Ион. Вырывался у него иногда этот «господин». — Спасибо, товарищ капитан!.. Я теперь сто лет никуда один не уйду. Может, и товарищ старшина простит. Он добрый, я знаю.

Надевший свою фасонную фуражку с маленьким козырьком Фоминых позвал мальчишку. Тот поклонился. Знал, что без шапки руку к голове не прикладывают. Но поклонился низко, как, видно, учили его кланяться господам. Потом, дойдя уже до двери и осмелев, обернулся и сказал:

— А секретарю ничего не забуду. Убить его, фашиста, поганую свинью, надо!

Двери за Ионом затворились. Обрадованный тем, что мальчик, хоть и избитый, но целый, нашёлся, я намеревался проспать до утра. Но сон не приходил. Глядя в густо синеющий ночным небом юга прямоугольник окна, где светились звёзды, думал я о том, что парни, которые избивали Иона, сами не понимали, что делали. Да и откуда им, науськанным властвующими здесь негодяями, было понять, что бьют они своего товарища, который чутьём маленького батрака понял, что несут его стране советские люди. Как могли это распознать тогда ребята, учившиеся в начальных классах королевской Румынии, где только что стали снимать со стен портреты фашистского диктатора.

С наклеенным под глазом пластырем, в гимнастёрке с уже пришитым воротом, в не по размеру просторной пилотке, утром посадил я Иона на заднее сиденье нашего газика с брезентовым верхом и сказал ему, чтобы не высовывался, пока будем проезжать село. Пусть те, кто с ним расправлялся, останутся в неведении, куда делся избитый ими мальчик.

Ион послушно забился в угол машины. Со стороны заднее сиденье могло показаться пустым. Так я его и вывез на открытую дорогу. Пострадавший заступник бедняков, сидя за моей спиной, сначала молчал, но, когда село уже оставалось позади, вздохнув, сказал:

— А товарищ старшина Грищенко со мной не говорит. Он на меня и смотреть не хочет. Наверное, не будет меня прощать.

— Будет. Простит, — засмеялся шофёр Петя Садовников. — Раз смотреть не хочет, обязательно простит. Я его знаю.

Но это было далеко не последнее приключение с нашим добровольцем.

Конечно, Грищенко сердился на Иона недолго и вскоре простил парнишке его оплошность, хотя тому и пришлось пережить несколько горьких дней, пока старшина не перестал делать вид, будто его и не замечает.

Потом всё наладилось. Мальчишка Ион был выносливый. В нашей части, на добрых хлебах повара Ушакова, которому подросток также приглянулся, заметно окреп. Не сразу бы, может, и мать Иона узнала в нём своего худенького сына, которого вынуждена была отдать в работники богачу. Нечего уж говорить про синяки и шишки, они скоро зажили, чему помогло и щедрое румынское солнце. С утра до заката ласкало оно смуглую кожу Ионова лица под уже успевшей выгореть и новой пилоткой.

Фронт приближался к венгерской границе с Румынией. Пока что мы, сапёры, шли в арьергарде и по нескольку дней задерживались то в малых, то в больших населённых пунктах.

Так и сложилось. Инженерные части временно оказались во фронтовом резерве. Нужно было ждать и готовиться к выполнению новых заданий. Приказ мог прийти в любой час.

Но ещё на родине Иона произошло далёкое от боевых дел, довольно-таки забавное событие. Впрочем, пожалуй, как сказать. Не для всех оно было забавным. Одним из главных героев той памятной истории был всё тот же наш Ион Петреску.

На этот раз располагались мы в небольшом предгорном местечке, неподалёку от города Сибиу. Край красивый — загляденье. Выдалось несколько спокойных погожих дней. Мы готовили к новым дорогам свою передвижную боевую технику. К тому времени гитлеровцы, отчаянно цеплявшиеся за каждый клочок ранее оккупированной ими земли, стянули силы к востоку Венгрии. Нарыв теперь окопов на склонах её земли, укрепив линию обороны, они надеялись хоть тут сдержать натиск войск Красной Армии. Понятно было, что с осатаневшим врагом ещё предстояли нелёгкие бои.

В те дни дивизия, в которую мы входили, стала гвардейской. Гвардейцами сделались и мы. Всем выдали красивые значки, где на знамени было написано: «Гвардия». С тех пор наши офицеры именовались не просто капитан или лейтенант, а гвардии капитан и гвардии лейтенант. И солдаты стали гвардии рядовыми, сержанты — гвардии сержантами. Старшина, конечно же, выхлопотал гвардейский значок и Иону. Тот, к великой своей гордости, прикрепил его рядом со спасённым в драке — ленинским. Не будь он ещё мальчишкой, ничем бы не отличался от других наших солдат. В шутку тут кто-то назвал его гвардии Ионом. Так это к нему с того времени и пристало.

В том румынском местечке всё и произошло.

Через несколько домов по улице от дома, где остановились мы с Фоминых, готовилась свадьба. По всему, свадьбу собирались играть богатую. Приготовления к гулянке были заметны всему селу.

Дня за два до того, как быть бы уже этой свадьбе, утром спозаранку является ко мне Ион. Вид у него какой-то странный. Переминается с ноги на ногу, будто сам не свой.

— Разрешите, — говорит, — товарищ гвардии капитан, обратиться к вам. Большая беда. Вы не думайте, не про вашу часть и не про меня. Чужая беда.

— Что ещё за беда, какое дело, Ион?

— Да вот, товарищ гвардии капитан. Тут одна Мариора до вас, разрешите ей.

— Какая Мариора? Ничего не понимаю.

— Сейчас, товарищ капитан. Одна минута!

Тут он вернулся назад к двери, отворил её и кого-то позвал. С улицы робко входит совсем молоденькая, очень красивая девушка с насмерть перепуганными большими чёрными глазами. Волосы у неё тоже чёрные, блестящие, собраны назад под гребень. Ни с того ни с сего эта девушка вдруг бац передо мной на колени — и в слёзы. А сквозь слёзы что-то говорит и говорит, из чего единственное, что мне понятно: «Капитан, капитан...» Я чуть ли не силой заставил её подняться и спрашиваю Иона:

— Что случилось? О чём она?

Ион, стараясь не сбиваться, стал мне объяснять, что это и есть Мариора — невеста, свадьба которой должна состояться здесь в ближайшие дни. А плачет она потому, что её выдают за кабатчикова сына, которого она совсем не любит и даже ненавидит. Он противный, толстый и старый. Ему уже двадцать пять лет, а ей семнадцать. Она за него выходить не хочет, но родители заставляют силой, потому что кабатчик богатый, у него ещё лавка и мельница. А Мариора любит совсем другого — Тудора, который молодой, красивый и хороший. Он работает в Бухаресте. Уехал отсюда, чтобы заработать денег и тогда посвататься к Мариоре и жениться на ней. Её теперь выдают за другого, чтобы не досталась Тудору. Но тот всё узнал и примчался сюда. Пока что он прячется у товарищей, но сказал, что если Мариору выдадут за того кабатчикова сына, то он, Тудор, или себя убьёт, или Мариориного жениха, или всех троих. Мариора и сама говорит, что без Тудора жить не будет, всё равно утопится.