Аркадий Минчковский – Про других и про себя (страница 4)

Наши солдаты называли старичка с барабаном «Последними известиями» или «Румынским радио». Но ведь это и в самом деле почти что так и было. От него в деревне узнавали все новости.

Из выкриков барабанщика здешним жителям стало известно, что Красная Армия сломила сопротивление гитлеровцев под Яссами и что Румыния будет теперь воевать с немцами. От него крестьяне услышали, что диктатора Антонеску больше не существует, и всё прочее, что происходило в стране.

Ион, как только увидел старичка в красной фуражке, сразу же потащил старшину на улицу, к церкви, куда сходился народ.

И не зря потащил.

Сельский глашатай дождался побольше народа, ударил в свой барабан и объявил:

— Внимание, внимание! Для компании Красной Армии, которая стоит в селе, нужны продукты: картофель, морковь, свёкла, лук и другие овощи, — а потому следует: немедленно, от каждого крестьянского двора доставить: картошки столько-то, свёклы столько-то и всякого другого перечисленного. Ещё принести по зарезанной курице или по два десятка яиц.

Сообщив эту последнюю новость, старичок в коротких штанах пробил на барабане отбой и зашагал по уличной пыли на своих босых ногах назад к примарии. Крестьяне покачали головами и пошли по домам выполнять приказ. Старшина с Ионом поспешили ко мне. Ион был в волнении. Он догадывался о каверзе секретаря, но теперь убедился, что так оно и есть. Понять не мог, почему это продукты требуют с каждого бедного двора, когда рядом большое боярское хозяйство. Там у помещика картофельные поля, и бахчи, и куринная ферма. В десять раз всего больше, чем у всех крестьян, если их добро собрать в одно, потому что они на его ещё и батрачат.

Старшина тоже недоумевал.

— Какие курицы, какие десятки яиц?! Я про то примарю ничего не говорил, товарищ капитан.

— Это не примарь. Примарь тут ничего не может, — горячился Ион. — Это всё секретарь. Примарь этого не придумает, а секретарь — да. Он боярина боится. Не даёт у того ничего взять. Про куриц он нарочно, чтобы вы рады были, когда принесут: примария добрая, а чтобы бедняки решили: вот какая плохая компания Красной Армии... Если она тут долго стоять будет, у нас и одной курицы не останется. Детям нечего будет есть.

Дело действительно принимало странный оборот. Я велел пригнать полуторку и вместе со старшиной и Ионом поехал на ней в примарию. И глава села и секретарь находились на месте.

Когда мы, все трое, вошли в показавшееся тёмным после солнечной улицы помещение, примарь, увидев меня, даже привстал, а секретарь сделал вид, что чрезвычайно занят, и, кивнув нам, принялся рыться в каких-то бумажках на своём столе.

При помощи Иона я спросил у старика, почему дано распоряжение собирать продукты с крестьян, а не со склада боярина. Ведь есть на то распоряжение румынских властей. Всё взятое оплачивается. Примарь не знал, что сказать. Забормотал непонятное и, не найдя объяснения, обратился за помощью к секретарю. Тогда тот, поднявшись и полувиновато улыбаясь, принялся оправдываться тем, что у него такого распоряжения нет.

Но я уличил его во лжи, напомнив, что это было напечатано в румынских газетах, и сказал, что нужно немедленно прекратить обирание бедняков сельчан, иначе я поеду к их городскому начальству и ему за самоуправство не поздоровится.

Молодой человек с усиками заметно струхнул. Быстрые его глаза забегали с меня на всех, кто тут был. Расстёгивая и снова застёгивая пуговицу своего плечистого пиджачка, он мелко закивал головой и передал через Иона, что он-де тут ни при чём, так распорядился примарь, но теперь он — секретарь — поедет с нами к управляющему боярским поместьем, пусть я там скажу то же самое, и продукты будут отпущены.

Мы потребовали, чтобы приказ, отданный жителям, был немедленно отменён. Тому, как мне показалось, обрадовался и старый примарь. Хриплым голосом он стал звать какого-то Корненлиу. Тут же из другой комнаты появился известный всем босоногий барабанщик. Примарь сказал ему, что делать, и «Последние известия», поспешно сходив за своей фуражкой и барабаном и отдав честь, побежал выполнять веленное стариком.

Минут через двадцать мы, теперь уже вчетвером, с секретарём, были на товарном складе поместья. Там увидели огромное количество приготовленных для отправки в город овощей. У склада стоял грузовичок, в кузов которого два темнолицых небритых дядьки устанавливали тяжеленные корзины с крупными, как блюдца, помидорами. Узнав, что на склад прибыли военные, сюда прибежал сам управляющий. Он был толст и распарен на солнце, хотя и носил панаму из лёгкой соломки. С синеватых его усов сбегали капельки пота. Когда секретарь сказал ему, зачем мы приехали, управляющий, казалось, не выразил удивления, а даже, наоборот, угодливо закивал головой и, несмотря на грузность своей фигуры, легко забегал, отдавая распоряжения грузчикам. Вскоре и в наш кузов были поставлены две корзины с помидорами. Потом старшина с одним из складских поехал на машине к другому сараю за картофелем. А управляющий стал выспрашивать меня, не нужна ли нам еще бочка вина.

Всё будто завершалось самым лучшим образом, но я приметил, что управляющий, как только он оказывался рядом с секретарём, о чём-то с ним вполголоса переговаривался, кидая быстрый взгляд на находящегося тут Иона.

Вскоре, к полному торжеству старшины Грищенко, полуторка была загружена картошкой и другими прекрасными овощами. Тяжело урча, машина покидала обнесённый высоким забором боярский склад. Сверху на картошке сидели старшина с Ионом. Провожая полуторку, управляющий снял соломенную панаму и старательно мне кланялся:

— Ларевидери, ларевидери, домнуле капитан! До свидания!

Так не без стараний Иона хорошо закончилось дело с пополнением солдатской кухни овощами.

Однако позже выяснилось, что это был далеко не конец всей истории.

Конец оказался иным.

На вторые сутки после того, как мы побывали в боярском поместье, пришёл приказ двигаться дальше.

Хоть и привычное дело на войне перемещаться с места на место и делать это без задержки, но всякий раз не так-то бывает просто покинуть насиженное место.

В хлопотах по сборам Грищенко, которому в такие часы дела находилось немало, упустил с глаз своего воспитанника и помощника.

Солнце уже закатывалось за бурые крыши домов, которые приобретали багровый оттенок, когда ко мне пришёл старшина. До тех пор я ещё не видел таким встревоженным, казалось, всегда спокойного украинца.

— Разрешите, товарищ капитан, — начал он и, уже не скрывая волнения, продолжал: —Ион пропал. Як обед кончился, с глаз сгинул. Уразумить не уразумию, куда мог сховаться хлопец. 3 утра нам двигать, а где вин? Нема Иона. Вот це какое дило, товарищ капитан!

Старшина Грищенко, когда что-нибудь особо принимал близко к сердцу, обильно перемешивал русскую речь с украинским выговором.

— Может, где-нибудь уснул под яблоней после обеда? День-то какой! Тут недолго.

— Ни, капитан. Мои хозвзводовские усюду шукали. Ну, нигде нема хлопчика.

Я спросил:

— А не обидел его кто часом, Грищенко?

— Та шо вы, товарищ капитан! Кто у нас Ваню буде обижать. С ним и Ушаков як с дитём родным.

— Куда же он, действительно, мог затеряться. Пусть ещё по домам походят, хозяев поспрашивают.

Обеспокоенный старшина ушёл. Меж тем затревожился и я. Если мальчишку не найдут, что же делать? О том, что с восходом солнца мы должны покидать село, вовсе не должен знать каждый, особенно из местного населения. Дело всё же боевое. Не знал того и наш полувоенный доброволец. Может быть, надеясь, что часть никуда не собирается, он отправился к землякам погордиться своим нынешним положением.

Вскоре стемнело. На серо-синем небе обозначились тускло зажёгшиеся звёзды. Кончился ещё один день войны. Легли отдыхать счастливые тихой ночью солдаты. Уже гасли огни и в домах, где остановились командиры. Мне ложиться спать не хотелось. Старшина не являлся. Никаких сведений о Ионе мне от него не поступало. Стали охватывать недобрые предчувствия. Прогоняя их от себя, я то брался за книгу, то крутил ручку трофейного приёмника «Телефункен», пытаясь услышать Москву. Электричества в селе не было. Приёмник работал на аккумуляторах. Московские станции не принимались.

Не знаю, в котором уже часу я уснул. Разбудил меня мой ординарец ефрейтор Фоминых. Он спал в те тёплые ночи на улице, раскинув там складную койку у двери. Вижу, Фоминых уже зажёг лампу. Она тоже светила от аккумулятора. Почему-то очень таинственно говорит:

— Товарищ капитан, там Ион пришёл.

Я спросонья ответил:

— Ну, пришёл, и ладно. Что, старшина доложил, что ли?

— Нет, товарищ капитан. Он к Грищенко не идёт. Меня добудился и просится до вас. А на него аж смотреть страшно.

— Что ещё такое?

Тут уж я проснулся совсем. Натянул брюки-бриджи, накинул на плечи китель.

— Ну, давай. Пусть идёт сюда.

Фоминых ушёл и вернулся с Ионом. Увидел я того и ужаснулся. Стоит передо мной не подпоясанный, без пилотки, бледный. Левый глаз подбит. Лицо в синяках и засохших кровоподтёках. На гимнастёрке не хватает пуговиц, и ворот разорван чуть ли не до живота. Я даже ахнул, на него глядя.

— Что это? Кто тебя так?!

Ион всхлипнул. Слёзы потекли по его щекам.

— Парни меня так деревенские, товарищ капитан.

— Ещё не хватало. В чём дело?

— Я в лавочку пошёл. Хотел старшине, товарищу Грищенко, подарок покупать — платочки. У него завтра день ангельский. Не знаю, как по-вашему... Лавка была заперта. Я стал ждать. Пришли маленькие, говорят: «Пока магазин закрыт, пойдём, расскажи, как у русских живёшь». У нас есть место, на брёвнышках, у реки. Я пошёл с ними, а они идут и идут... Потом маленькие убежали, а из леска вышли большие, больше меня. Они сразу на меня, и давай бить. Ещё и четвёртый был. Он у боярина живёт. Я его тогда видел, когда ездили туда. Он не бил. Он только кричал: «Бейте его, бейте, он Румынию русским продаёт!» Один ремень с меня сорвал и ремнём в лицо... Пилотку сбили, ногами топтали, потом её в реку бросили... Ещё меня ногами били... У них ноги босые, но больно было. Потом тот, хорошо одетый, крикнул: «Гата!» И все убежали... Ремень с собой украли... Товарищ капитан, велите мне другой ремень выдать. Как мне без ремня, будто арестованный...