Аркадий Минчковский – Про других и про себя (страница 2)

— Разрешите, товарищ капитан, — обратился Грищенко. — Вот побачьте, просится до нас хлопец. Чтобы взяли к себе, хочет. Из румын он, но по-русски добре балакает. Ну як наш парень. Верно? — обратился он уже к мальчику.

Тот снял шляпу, обнажив давно не стриженные и, наверно, долго не мытые тёмные волосы, и, кивнув, боязливо проговорил:

— Да, говорю по-русски, господин капитан.

На меня глядит большими глазами со зрачками, похожими на две дочерна созревшие вишенки.

Я не знал, что сказать. Было это совершенно неожиданным. Но старшина уже спешил:

— Возьмём, товарищ капитан. Нехай его... Вин смекалистый и переводчиком буде, а то я с этими румынами пока о том, о сём договорюсь, так аж употею.

Я пожал плечами. Говорю:

— То есть как это «возьмём», Грищенко? Каким образом? Что у нас для того за права?

— Та просто возьмём, товарищ капитан, и усе. Без отца он, без мамки. Мается сирота сиротой.

— Нет, мама есть, — возразил мальчик. — Только она далеко. — А сам, вижу, смотрит на меня умоляющим взглядом. — Возьмите до компании, домнул капитан.

У него была смесь русской речи с румынской. По-ихнему военная часть — компания. «Домнул» значит «господин». Это уж он от волнения назвал меня по-своему.

Спросил его:

— Откуда ты русский знаешь?

Мальчик осмелел.

— Я из Молдовы. У нас многие русский понимают. Село рядом русское. Там школа и бисерина.

— Какая бисерина?

— Ну, где богу молятся.

— Церковь по-нашему, — торопится ему на помощь старшина.

— Далеко дом твой?

— Далеко. Пятьдесят километров. Ещё дальше.

По-румынски это считалось немало.

— Что же ты тут-то делал?

— Батрак я. Волов гонял. За свиньями ходил. Всё, что хозяин велел, делал.

— Хорошо он тебе платил?

— Ничего не платил. Только кормил. На пасху десять лей дал. Я маме хотел подарок купить. Больше он мне ничего не давал. Возьмите до себя. Я на кухне могу, и за конями тоже.

— Коней у нас нет. У нас машины.

— Та найдём мы хлопцу дело, товарищ капитан. Мне буде подмога и Ушакову по пищеблоку туда-сюда. Ещё чи шо, — не отступал от своего настырный Грищенко.

А на мальчишку было жалко смотреть. Видно, до того он боялся, что я не разрешу его взять, что мелко дрожал. Он на что угодно был готов, только бы не отказали. Мял в руках поля своей почерневшей от времени и прохудившейся соломенной шляпы. Крепко стоял на привыкших, наверное, и к горячей земле и к лужам, загорелых до черноты и запылённых ногах. Одной рукой он время от времени приглаживал от затылка вниз волосы, которые невозможно было причесать никакой расчёской. Но он старался выглядеть перед нами получше, поаккуратнее.

— Сколько же тебе лет?

Парнишка наморщил лоб.

— Десять и три... Осенью будет десять и четыре.

— Четырнадцать, значит, — старается за мальчишку Грищенко. — Ионом звать. По-нашему Иваном.

— Да, да, — кивает мальчик. — Ион Петреску.

Что было делать? Понимал я: не сладко ему в батраках у этого боярина. Конечно, вступившая в Румынию Красная Армия оставит тут свой добрый след. Настанут и здесь перемены. Народ начнёт добиваться иной, новой жизни. Не зря же румынские солдаты повернули свои штыки против гитлеровцев. Но разве не жаль оставлять мальчишку в его положении, когда он так ждал нас. Ведь он, наверно, крепко надеялся на то, что мы поможем ему высвободиться из рук кулака. Что с ним делать?

Раздумывая вслух, я сказал:

— Ну, возьмём мы тебя. Мы же стоять на месте не будем. Война ещё идёт. Станет тебя разыскивать мать, куда ты делся?

Ион быстро заговорил:

— Не станет меня мама искать. Мама, если узнает, что я с вами ушёл, рада будет. Богу будет говорить спасибо. У неё пять нас. Ей чтобы только я не голодный... Она и про вас будет бога молить...

— Бог с ним, с богом, — говорю. — Ну, что же, старшина Грищенко, если ты так настаиваешь... Раз так, бери парня под своё начало и заботу. Поглядим, что получится. Приведи его в порядок и одень, чтобы стал похож на человека. Сапоги бы надо ему подобрать, да где у нас на такую ногу...

— Есть, товарищ капитан, — браво отвечает старшина, — найдём и сапоги. — Так рад, будто не румынского мальчишку, а его самого в нашу часть взяли. — Обмундирование подгоним, а сапоги?... Чеботарю закажу. Хиба же е тут чеботарь. Не узнаете хлопца, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

Боевым был парнем старшина Грищенко. Воевал раньше пулемётчиком, был ранен. После госпиталя послали опять на фронт — оказался у нас. И хотя стал командовать по хозяйству, оставался тем же фронтовиком, и пусть был ещё молод, а во всяком деле разбирался умело. В особенности же отличался он в добыче трофеев. Тут всегда успевал впереди других и действовал лихо. Два грузовика «Форд-блитц», отбитых у немцев, пополняли наш невеликий автопарк. Добыл машины всё тот же Грищенко.

Строевик он был заправский, из сверхсрочников. Смотрю, мальчишка, глядя на старшину, сразу заразился. Шляпу надел и тянется, руки по швам. С трудом я не рассмеялся и поскорее отпустил их.

Так начал у нас служить румынский подданный, наш юный доброволец Ион Петреску. Сын полка вроде бы, так? Но ведь тоже... Как сказать, всё-таки иностранец.

Дня через два является он ко мне. Уже в военном обмундировании по росту и сапоги яловые по ноге. На голове, тут уж с подстриженными волосами, пилотка. Только наш расторопный старшина мог всё провернуть с этакой быстротой.

Ион вошёл в комнату, где я был, вытянулся по стойке «смирно» и по-румынски приложил два пальца к пилотке.

— Позвольте сказать, господин капитан!

— Говори. Только, Ион, тебе уже объясняли: у нас господ нет. Обращаться нужно: «товарищ капитан». Ясно, понятно тебе?

— Ясно, понятно, господин товарищ капитан.

Не просто, видно, было сразу привыкнуть к нашим порядкам. Я рассмеялся, махнул рукой.

— Ну, ладно, что тебе?

Он опять вытянулся и опять пальцы к пилотке.

— Позвольте мне, чтобы погоны, как у солдата, и звезду, вот сюда.

Показал на пилотку надо лбом и снова руки по швам.

— Погоны? — говорю. — А что же старшина, ведь он тебя в солдатское одевал.

— Товарищ старшина говорит, что это только капитан может тебе позволить погоны носить, а товарищ ефрейтор Ушаков — он смеётся, сказал: «Без погон какой ты солдат, Ион».

— Ох, — говорю, — хитёр твой старшина.

Я отлично понял, зачем он подослал ко мне Иона. Грищенко, конечно, очень хотелось надеть на парня погоны, о чём тот только и мечтал. Однако сам старшина превращать румынского юного добровольца в советского бойца не решился. Вот и сообразил: пусть я разрешу.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Хватит тебе тянуться. Лучше скажи: в школе ты учился?

— Учился много, гос... товарищ капитан.

— Сколько же лет?

— Все бы четыре класса кончил, если бы не стал батраком. С этой весны я батрак.

Решил его не огорчать и не говорить, что «все четыре класса» — совсем не много. Но ведь это было в румынской деревне. Тут и четыре года проучиться бедняку не просто. Но Ион и сам в том разбирался.

— Дальше бы я не учился. Дальше учить у мамы денег нет.

— Понятно, — кивнул я. — Ну, а если бы ты выучился, кем бы ты потом хотел стать?

— Я бы шофёром хотел. На машине стал бы ездить. — Помолчал и добавил: — Если бы потом мама денег на учение меня шофёром собрала.