Аркадий Минчковский – Про других и про себя (страница 19)

После окончания репетиции дрессировщик не мог не приласкать Дженни, хотя и был скуп на похвалы. Довольно пофыркивая, она смотрела на других коней и, казалось, удивлялась: как это иные из них не могли запомнить пустяков, которые повторяли с ними ежедневно.

Да, Дженни могла всё.

Она выступала на манеже третий год, Женя уже ходила во второй класс. Это было в другом городе, куда переехала вся конская группа.

В том большом городе и произошли памятные для них обеих события. Здесь Женю в первый раз в её жизни зрители увидели на манеже.

Был утренник. Ряды снизу доверху заполняли дети — шумная, благодарная публика. Зал так охотно смеялся шуткам клоунов и так громко хлопал акробатам и прыгунам, что смех и аплодисменты слышались на улице. Проходя мимо цирка, люди оглядывались и улыбались, понимая, что за стенами его идёт весёлое детское представление.

Инспектор манежа — высокий тучный человек во фраке, называвший зрителям имена артистов, — громогласно, как по радио, объявил:

— Юная наездница Женя... — Он назвал ее фамилию и добавил: — На коне Дженни!

Зал загремел так, что, казалось, обрушилась скала. Хлопали все, хотя очень немногие из детей до тех пор знали Дженни и уж никто, конечно, не был знаком в цирке с юной наездницей.

Под одобрительные аплодисменты она выехала на арену в сияющем позолотой кабриолете. Дженни гордо везла великолепный экипаж. Спицы его двух громадных колёс обвивали ленты роз. Цветы были вплетены и в русую гриву Дженни. На высоком сиденье кабриолета помещалась наездница. На Жене было коротенькое нежно-палевое платье и белое трико. На ногах туфельки со сверкающими камнями. Ниспадающие за спину кудри девочки венчал лёгкий шёлковый бант. В левой руке она держала вожжи, правой сжимала прихваченный петлёй шамбарьер, который, понятно, ей был совсем не нужен. Так полагалось в цирке исстари — в руках наездницы должен быть бич, устрашающий коня.

Катя кабриолет, Дженни сперва обошла арену торжественным шагом. Он назывался «испанским». Потом пробежала несколько кругов плавной рысью, а затем перешла на другой шаг, похожий на грациозный танец. Оркестр играл мелодию менуэта. Весь выезд был похож на прогулку маленькой феи из сказки. Дети заворожённо смотрели на прекрасную девочку в кабриолете. Они бы ни за что не поверили, что завтра, в понедельник, эта удивительная наездница, одетая в школьную форму, с утра, захватив набитый учебниками портфельчик, как и все они, будет спешить в свой класс.

В конце номера чудо-коляска выехала на середину манежа. Дженни наклонилась, вытянув вперёд одну ногу и подтолкнув другую, а голову опустила до земли. Привстав с сиденья, поклонилась публике и Женя. Наполненный ребятами зал снова загремел хлопками. Занавес за стоящими в проходе униформистами в красных мундирах раздвинулся, и кабриолет исчез в глубине цирковых помещений.

Номер прошёл превосходно. Ни дети, ни взрослые зрители не догадались о том, что конём управляла вовсе не Женя. Она только сидела в красивой коляске и держала вожжи. Все команды отдавал главный дрессировщик группы — её отец. В обычной своей кожаной куртке он стоял перед униформистами, возле барьера и негромко, властно приказывал Дженни: идти шагом или бежать по-парадному, гордо поднимать ноги и кланяться.

Пока шли репетиции, а их было немало, он, усадив Женю на место наездницы, водил лошадь, приучая её выезду с кабриолетом.

На всякий случай, чтобы Дженни чего-либо не выкинула, он держал её под уздцы. Но дрессировщик зря беспокоился.

Разве могла Дженни позволить себе что-нибудь, когда знала: везёт свою добрую маленькую приятельницу. Сообразительная лошадка шагала с таким стройным спокойствием, что большие колёса циркового экипажа катились по арене, будто по гладкой асфальтовой дорожке. С утра, пока Женя ещё не приходила из школы, Иван проводил репетиции либо с пустой коляской, либо сажал в неё маму девочки. Дженни послушно катала кабриолет, но всё изменялось, как только на манеже появлялась Женя. Прибежав из школы, она торопливо забрасывала свой тяжёлый портфель, снимала фартучек и коричневое платье и, натянув спортивный костюм, мигом неслась вниз, где её ждала славная лошадка.

А Дженни?! Даже отлично знающий её дрессировщик удивлялся тому, как менялось настроение коня. С той минуты, когда на сиденье кабриолета взбиралась Женя, Дженни начинала ходить как-то особо торжественно и с удовольствием выделывать придуманные для неё фигуры. При этом она, казалось, как бы говорила девочке: «Видишь, как я могу. Это я всё для тебя. Катайся, пожалуйста, сколько хочешь. Я буду рада».

Ни директор цирка, не остававшийся спокойным, когда в номерах бывали заняты дети, ни Женин отец, ни она сама не обманулись в искусной лошадке. Как только первое выступление закончилось, мама, снимая Женю с кабриолета, крепко поцеловала её в горячую щёку. Иван трепал уши Дженни и гладил её вниз от глаз к раздувшимся ноздрям. Дженни довольно пофыркивала.

С того счастливого утра они выезжали на манеж ежедневно. Имя девочки-наездницы теперь значилось в программках представлений. Не оставлена без внимания была и Дженни. Инспектор манежа объявлял публике и её имя.

Потом у номера появился другой конец. Когда кабриолет покидал арену, смешной красноносый клоун бросался навстречу с крупной ромашкой в руках. Восхищённый номером, он сперва протягивал цветок лошади, но, отогнанный сердитым мотком её головы, сообразив неладное, кидался с цветком к наезднице. Но тут кабриолет стремительно уезжал, а клоун растягивался на опилках.

Женя ещё выбегала, чтобы поклониться публике. Красноносый поднимался и полз к ней на коленях со своей ромашкой. Смеясь, Женя принимала цветок.

...Полюбившийся номер исполнялся, наверное, уже в сотый раз, когда произошло несчастье.

В один из вечеров, во время представления, когда выезд подходил к концу, кто-то из восторженных зрителей нижних рядов кинул Жене букетик гвоздик. Бросавший, видно, поторопился, и вместо кабриолета наездницы цветы угодили в голову лошади. И тут обычно спокойная и сдержанная Дженни испугалась так, будто в неё запустили тяжёлым камнем. Взметнувшись на дыбы, лошадь отскочила внутрь арены. Кабриолет накренился, и девочка вылетела из него на манеж лицом вниз. Дженни напугалась и того больше. В страхе метнулась в одну сторону, потом в другую. В два прыжка, таща за собой свалившийся на бок экипаж, подскочила к Жене, схватила ее за платье и помчалась с девочкой в зубах к выходу за кулисы цирка. Произошло всё это так мгновенно, что стоявшие в проходе униформисты не успели предотвратить событий. Дженни уже перепрыгивала задвинутые ворота барьера и ещё миг — и сломала бы хрупкий кабриолет, если бы её не схватил за уздечку выбежавший из-за занавеса берейтор. Только тут с трудом отобрали у испуганной лошади её наездницу, всё ещё не выпускавшую из рук вожжей.

Отца Жени в тот вечер на манеже не было. О случившемся он узнал с опозданием на несколько минут. К ночи всё успокоилось. Дженни уже дремала, замерев в своем стойле. Женечка спала в комнате на втором этаже здания — одновременно артистической гримёрной и временной квартире семьи.

С Женей не случилось ничего. Даже ушиб её был настолько незначительным, что на следующее утро, сидя в школе за партой, она о нём и не помнила.

Зато с Дженни стряслась беда. Она стала бояться публики. Днём, благополучно проведя назначенную на всякий случай репетицию выезда кабриолета при пустом зале, вечером она так боязливо дрожала перед её задвинутым занавесом, что номер пришлось отменить.

— Да, это очень серьёзно. У лошади шок, — сказал присутствовавший тут врач-ветеринар.

Услышанное потрясло Женю. Соскочив со своего места, она кинулась наверх и, вбежав в их комнату, где ещё час назад одевалась для выступления, уткнулась в подушку и горько заплакала. Девочка решила, что она уже больше никогда не выедет на манеж на своей любимице. Огорчался и её отец. Он не мыслил работы в программе без номера с кабриолетом. В цирковой конюшне сейчас не было лошади, которая могла бы заменить Дженни. Да и вообще, легко ли сыскать такого коня?

Нужно было вернуть Дженни для номера. Стало необходимым преодолеть родившийся страх коня перед заполненными рядами цирка.

Дрессировщик Иван хорошо знал дело. Он решил попытаться отучить Дженни от боязни публики. Надо было, чтобы лошадь не только позабыла о напугавшем её, но и не страшилась, если подобное повторится.

На время номер юной наездницы был снят с программы. Все свободные дни, а иногда и по ночам дрессировщик трудился с Дженни. Он усаживал в ряды пустого цирка своих помощников, велел швырять специально купленные для этого букеты цветов в пробегавшую мимо лошадь. Сам Иван, взяв Дженни под уздцы, бежал с ней голова в голову. Всякий раз, когда Дженни в ужасе от летящих в неё цветов, пыталась взвиться на дыбы, он силой её сдерживал. Сдержав, приободрял лошадку лаской и бежал с нею снова. Всё повторялось сначала.

Он не хотел знать усталости и работал, если имел возможность, часами. С большим трудом всё-таки удалось достичь того, что Дженни перестала страшиться публики, пока с ней рядом был Иван. Теперь дрессировщик усаживался в кабриолет на место Жени и повторял её выезд с начала до конца. И опять в Дженни летели букеты. И опять она их пугалась и хотела сорваться с места. Тогда, встав в кабриолете, Иван с большим усилием сдерживал лошадь вожжами. Шёл в дело и хлыст.