Аркадий Минчковский – Про других и про себя (страница 21)

Если бы Дженни знала, как убивалась девочка, услышав о пропаже любимицы! Ведь другие кони были каким-то образом обнаружены и возвращены на место. Дженни среди них не оказалось. Искать её в городе было делом напрасным. Убитая потерей, Женя не находила себе места.

Меж тем цирк торопливо собирал уцелевшее после пожара имущество и должен был грузиться в эшелон для срочной отправки в глубь страны. Юная наездница со страхом ждала этой неизбежной минуты. Она понимала: лишь только покинет поезд платформу уже недалёкого от фронта города, найти Дженни не останется и надежды.

Днём пекло солнце, и Дженни стали одолевать будто только её тут и ждавшие мухи. Теперь у неё не было и длинного хвоста, чтобы стегать по ним. Хвост Дженни был укорочен по цирковой моде. С заходом солнца наступала спасительная прохлада. Ночью становилось зябко. Дженни дрожала. Она так привыкла к теплу стойла. Когда на улице бывало морозно, на неё накидывали попону, похожую на стёганое одеяло.

С утра снова скакала по широкому полю, и всё ей казалось: вот-вот она прибежит к своим в цирковую конюшню и всё будет таким, как недавно. Но ничего подобного не случилось. Всё кругом было пустынным и одинаковым. Кажется, на третий день, когда солнце уже поднялось над степью, Дженни оказалась возле дороги. Освещённая утренними лучами, по ней двигалась надолго растянувшаяся колонна: телеги с грузом и сидящими на них женщинами и детьми, фургоны с упряжками. Колонна держала путь на восток. Кое-кто в ней ехал верхом на пустых мешках, наброшенных на коней вместо сёдел. Многие шли пешком. Сзади мальчишки-пастухи с длинными бичами на плечах гнали стадо коров. Коровы устало мычали. Бурое облако пыли от сотен их копыт повисало над стадом и, снижаясь, хвостом тянулось за колонной.

Неожиданно от колонны отделились несколько человек и побежали по траве к одиноко пасшейся лошади. Один из бегущих держал в руках связку верёвки, другой — узду с поводком. Дженни догадалась: её хотели поймать. Подпустив людей поближе, она вдруг метнулась в сторону от дороги и, проскакав на безопасное расстояние, снова остановилась, поглядывая и как бы ожидая, что будет дальше. Но стоило только охотящимся приблизиться, как она опять прыгала и, немного отскочив галопом, замирала, не выпуская их из виду. Тогда ловившие Дженни стали заходить с разных сторон, окружая её сжимавшимся кольцом и протянув один от другого верёвку. Но люди, надеявшиеся завладеть лошадью, понятия не имели, что этот, как они полагали, брошенный конь был не кем иным, как знаменитой цирковой лошадкой Дженни — умной и ловкой. Разбежавшись, она легко перепрыгнула протянутую для поимки верёвку, показав незадачливым ловцам ступни своих копыт.

Колонна беженцев ушла далеко вперёд. Улёгся и сник на дороге кудрявый шлейф пыли, а они всё гонялись за норовистым конём. Разве они могли знать, что соскучившаяся по манежу, по утренним репетициям Дженни попросту играла, ненадолго отвлёкшись от щемящего её чувства одиночества.

В конце концов ловившим её надоело без толку бегать по полю в высокой траве, и они, что-то прокричав Дженни и погрозив ей кулаками, заспешили догонять своих. Дженни поскакала прочь от дороги.

К концу догоравшего дня, когда солнце уже перестало палить и несносные мухи не приставали так назойливо, она оказалась у насыпи, тянущейся в обе стороны через всю степь. Проголодавшись, Дженни снова начала щипать траву, когда до её ушей донёсся далёкий гул.

Подняв голову и вглядевшись в даль, она увидела над насыпью приближавшийся в её сторону чёрный дым. Гул всё усиливался, превращаясь в грохот и лязганье. Но он не пугал Дженни, а лишь вызывал любопытство, и она так и оставалась вблизи насыпи. Это был поезд в десятка полтора пассажирских и товарных вагонов. На открытых платформах ехали потемневшие от копоти когда-то белые вагончики на своих колёсах. Лёгкий ветерок донёс до ноздрей Дженни еле уловимый запах конюшни. Она заволновалась, затопталась на месте, а спешивший состав уже грохотал рядом, равнодушный к одинокому коню в открытой степи.

Дженни, понятно, не могла знать, что это ехал направляемый в тыл цирк, из которого она несколько дней назад во время пожара убежала вместе с другими лошадьми.

Удаляясь от нее, густой чёрный дым клубами поднимался в холодеющее небо. Поезд тянулся за ним. И вот внезапно сквозь шум колёс и стук их на стыках рельс, сквозь тяжёлое пыхтение ушедшего вперёд паровоза ей послышалось, будто кто-то позвал её:

— Дже-енни-и!.. Дже-е-енни-и-и...

Она нервно навострила уши. Нет, ей не казалось: пробившийся сквозь грохот железа, слышался знакомый слабый голос. Дженни поскакала рядом с обгонявшим её составом. Потом остановилась, не слыша больше зова. И снова поскакала вперёд.

А поезд всё уходил и уходил. Уже очистилось от чёрной копоти небо. И вдруг вдали заскрежетало, гулко цепочкой ударов зазвенел чугунный перезвон, и состав остановился в степи. Трижды коротко прогудел и смолк паровоз.

Постояв мгновение, Дженни, гонимая неясным предчувствием, бросилась к замершему поезду. Она летела к нему галопом и уже видела, как из вагона на откос насыпи спрыгнули люди. И вот, уже что-то выкрикивая на ходу, бежали навстречу. Быстрее всех, ближе других была длинноногая девчонка в брюках, в клетчатой кофточке. Сомнений не оставалось: это она! Её голос. Её, доносящийся до ноздрей, запах.

Они спешили друг к другу. Ещё миг, и вот... Женя повисла на шее лошадки, прижавшись к ней горячей щекой.

— Дженни!... Дженничка... Дженюха!... — повторяла она, не помня себя от радости. — Где же ты была, глупенькая?! Нашлась...

Если бы лошадь умела говорить!.. Впрочем, в волнении она бы сейчас, наверное, не могла вымолвить и слова. Те, кто подоспели вслед за её наездницей, увидели: в лиловых, отражавших свет закатного солнца, больших глазах Дженни дрожали тяжёлые, готовые пролиться слёзы.

Они опять были вместе и одинаково счастливы.

Молодые, рвавшиеся на фронт артисты ошибались.

Цирк не стал ненужным и во время войны. Почти четыре долгих года скиталась конная группа по разным городам, порой даже таким, что не знали затемнения. Приходилось трудно и с кормёжкой лошадей и со своим пропитанием. Но представления шли ежедневно. Теперь в рядах сидело множество зрителей в военных шинелях. Приходили и на костылях. Тесно устроившись в рядах, они старались держать костыли так, чтобы не мешать соседям по скамье.

Может быть, на час-два, позабыв горести сурового времени, люди ещё громче, чем прежде, смеялись шуткам ковёрных, ещё открытее восхищались смелостью гимнастки под куполом, дружнее аплодировали конным номерам. Цирк по-своему бился с врагом. Он утверждал, что фашистам не заставить дрогнуть советский народ. Те, кто были готовы до последнего вздоха сражаться с врагом, не разучились смеяться и ценить красоту и ловкость.

Постепенно, по мере того как освобождалась от захватчиков родная земля, передвигалась на запад и конная группа. Выступали в разбитых, разрушенных и сожжённых, но уже возрождавшихся к жизни городах. Там, где не уцелели цирки, раскидывали шатры шапито. И звучала бодрая музыка среди каменных, обгорелых руин.

Настал такой день. Женя выскочила на коне и вихрем пронеслась по манежу со знаменем, на котором было написано: «Победа!». Все, кто был в эту минуту в цирке, встали. Поднялись и выздоравливающие с палочками и опиравшиеся на костыли. Заглушая оркестр, зал кричал: «Ура, ура!.. Победа! Ура!..»

Того звонкого дня Жене было не позабыть никогда. Дженни, которую в военное время трудно было лакомить, в тот день получила всё, о чём только могла мечтать.

Прошли ещё годы. Из бывшей длинноногой девчонки Женя стала хорошенькой стройной девушкой. Жокейский её номер приобрёл такое совершенство, что получал похвалы самых строгих критиков. О молодой наезднице писали в газетах. Огромные плакаты с её изображением на коне высились у входа в цирк. Дженни всё ещё находилась, как говорят спортсмены, в хорошей форме, хотя по-лошадиному была уже в летах. Правда, вряд ли непосвящённые люди догадывались, что ей уже много лет. Внешне лошадка выглядела молодо. Её работа на манеже оставалась безупречной.

Но Женя, чья карьера взрослой наездницы только начиналась, с тревогой думала о том, что придёт день — может быть, он уже не далёк — и ей придётся сменить коня. Вместе с отцом они уже выглядывали среди прибывающих в цирк новых лошадей такую, что сможет заменить Дженни. Нет, пока не было ничего и похожего.

С наступившими мирными годами опять стало достаточно вкусного овса. Снова сделалось тепло в конюшнях. Дженни пребывала в хорошем настроении. Разве могла она думать о том, что её добрая подруга когда-нибудь сможет ей изменить?!

А меж тем горький час неумолимо приближался.

Это была первая дальняя заграничная гастроль Жени. Конская группа её отца отправлялась за океан.

Плыли на большом теплоходе. На палубе его выстроили временные конюшни. Дни стояли июньские, тихие. Штормов не ожидалось, и кони спокойно дышали морским воздухом.

Днём, в безветрии вода вокруг светилась изумрудом до самого, еле уловимого в слиянии с небом, горизонта.

Дженни подолгу смотрела вдаль за океанские просторы. Зелёная гладь будила в ней далёкие смутные воспоминания — давнее время, когда под ногами был лишь без конца и без края травяной ковёр. Помнилось гудение злых мух. Это, кажется, от них кони куда-то неслись, чтобы потом, круто свернув всем табуном, скакать в другую сторону. Рыжуха — тогда ещё жеребёнок — старалась поспеть за другими. Она бежала рядом с матерью. Быстро, как могла, прыгала на длинных, таких тоненьких ногах, что, казалось, они вот-вот переломятся.