Аркадий Минчковский – 13 разных историй (страница 11)

Я увидел, как мой товарищ Лёвка Смаков открыл рот от удивления. Действительно, это были новости. Всякие в нашем классе имелись родители. Один даже был милиционер, а уж клоуна-отца ни у кого не было. Мы даже не думали, что у них бывают дети.

— Он ковёрный, — продолжал новенький, покраснев ещё больше. — Мы по году, по полгода в разных цирках работали. А тут, наверное, долго будем.

— Хорошо, Серёжа Ёлкин. Садись вот туда. — Зинаида Антоновна кивнула в мою сторону. Я был за партой один, так как со Смаковым нас недавно рассадили.

Я подвинулся, и новенький сел рядом. Он погладил свой рог, чтобы тот прижался ко лбу, но из этого ничего не получилось. С тех пор мы стали сидеть вместе. Ничем особым Елкин не отличался. Как и мы со Смаковым, получал тройки и четвёрки, а пятёрки редко, но за ними, как и мы, не гонялся. На переменах, как и все, валился в «кучу малу» и дёргал девчонок за косы. Он тоже, как и мы с Лёвкой, любил кино про войну и разведчиков и вообще ничем таким не был похож на сына клоуна. Мы со Смаковым уже подумывали — не наврал ли он всё это про цирк, чтобы нам было завидно, но потом увидели на улице афишу с клоунским. лицом и прочитали: «Весь вечер на манеже Евгений Ёлкин». Получилось — правда.

Новенький не вертелся и не болтал, как Смаков, и Зинаида Антоновна его от меня не отсаживала. Ёлкин хорошо шёл по физкультуре и неплохо отвечал географию. Ещё бы! Он её всю изъездил!

Один раз он сказал нам с Лёвкой :

— Парни, хотите пойти в цирк?

Кто же не захочет в цирк, да ещё бесплатно?

Ёлкин осмотрел нас так, будто увидел впервые, и вздохнул.

  — На вечерний вас не пустят, а на утренник — отец скажет администратору, и вы пройдёте.

И вот в воскресенье мы отправились в цирк.

На всякий случай мы пришли почти за час до начала, но у входа уже стояла толпа людей, которые кидались к нам с криком, нет ли у нас лишнего билетика. Но у нас с Лёвкой вообще не было никаких билетов, и мы уже забеспокоились, сумеет ли нас провести Серёга.

Скоро он отыскал нас и повёл за собой, но не в те двери, куда входили все, а с другой стороны, где под полочкой с пожарными касками и разными топориками сидел строгий старик с усами и никого не пускал без пропуска. Но Серёгу Елкина он, наверное, знал, потому что тот прошёл мимо и старик ему ничего не сказал.

— Стойте тут, парни. Никуда не подавайтесь! — крикнул нам Серёга и исчез.

Мы и не думали никуда уходить и стали ждать. Шло время, а наш Ёлкин не возвращался. Старик с усами делал вид, что дремлет, а сам поглядывал на нас сквозь щёлочки глаз. Может, быть, он боялся, как бы мы не унесли топорики или каску. Но нам было не до того. Нас трясло при мысли о том, что Серёга забыл про нас и не придёт.

 Послышался второй звонок, и мы уже подумали, что всему конец, когда он появился. Серёга был не один. За ним шёл человек, о котором бы каждый дурак догадался, что это клоун. Только взглянув на него, уже можно было обхохотаться. Нос — загнутой морковкой, на голове рыжий кок. Пиджак в широченную клетку, брюки узенькие, а туфли длинные, как лыжи.

Мы сразу узнали, что это Евгений Елкин, и заулыбались, а Серёга показал нас и сказал так, будто с ним был самый нормальный отец :

— Вот они, мои товарищи, папа.

  — Здравствуйте. — Клоун кивнул головой и по очереди протянул нам руку.

Я буркнул «здраст», а Лёвка Смаков, хотя его все в классе и называли клоуном, на самом деле с настоящим клоуном никогда знаком не был и потому покраснел до ушей, чего вообще-то с ним почти не случалось. 

—  Пропустите, пожалуйста, Дмитрий Борисович разрешил, — сказал ковёрный строгому старику и ещё раз кивнул в нашу сторону.

Молча мы двинулись за Серёгой, который повёл нас на места.

Мы уселись в первый ряд у самого барьера и стали ждать, когда нас оттуда прогонят. Серёга сказал, что это места директора и на них, возможно, никто не придёт. К нашей радости, так и случилось: мы просидели там до конца представления. Нам было хорошо. Когда скакали джигиты, на нас летели опилки и мы слышали, как пахнут лошади, а когда на качелях качался лев, — он качался над самыми нашими головами, и уж если бы спрыгнул, так обязательно на нас с Лёвкой.

Но больше всего нам понравился ковёрный Евгений Елкин. Мы со Смаковым так смеялись, что я потом дома до ночи пил воду, чтобы прошла икота. Лёвка отбил мне все коленки и только и кричал: «Вот даёт! Ну, силён!..Ой, бродяга!..» — так ему нравился ковёрный. И вовсе не потому, что это был отец нашего Ёлкина — Серёга сидел отдельно от нас у бокового прохода, — а потому, что и правда от этого ковёрного можно было лопнуть со смеху.

Начал Евгений Ёлкин с того, что выехал на маленьком мотоцикле, который сразу же взорвался, а клоун взлетел в воздух и, упав, стал проверять, не отвалились ли у него голова и ноги... Потом он принялся собирать мотоцикл, но никак не мог понять, какая часть куда подходит. Наконец собрал и стал снова заводить. При этом машина стреляла, как пушка, а клоун при каждом выстреле в ужасе отлетал в сторону. Тогда он решил подползать к мотоциклу незаметно, но тот вдруг завёлся сам и поехал к выходу. Клоун завопил: «Милиция! Грабят! . . Ищейку!» — и побежал за машиной. Тут выскочила маленькая мохнатая собачонка и кинулась за ковёрным. Он, споткнувшись, упал, а собачка схватила его за штаны, сорвала их и побежала к выходу. Бедняга Евгений Ёлкин захромал за ней, придерживая широченные полосатые трусы.

С той минуты мы не могли дождаться, когда он выйдет опять, а ковёрный всякий раз появлялся не там, где его ждали. То он, с песенкой, съезжал откуда-то сверху, то врывался во время номера гимнастов на турниках и мешал им, то униформисты привозили на тачке ковёр, разворачивали его, а там Ёлкин. Выскочит и раскланяется во все стороны перед публикой.

Когда объявили антракт и над ареной притушили свет, к нам подошёл Серёга.

—  Ну и здорово же твой батька! . . Умора. . . Обалдеть можно,— сказал ему Смаков.

—  Он на утренниках для ребят любит работать.

—  Сдохнешь прямо. . . Ну и чудак! — продолжал восхищаться Лёвка.

  —  Хотите, пойдёмте к нему?

Мы со Смаковым переглянулись. А можно?

Серёга кивнул головой.

Мы обогнули по коридору весь цирковой зал и очутились там, где готовятся к выходу артисты. Тут всё перемешалось. Кто-то гудел на тромбоне, лаяли собаки, джигиты бинтовали ногу лошади и громко спорили по-своему. Рядом девочка в цирковом костюме прыгала на месте. Униформисты волочили к выходу на арену какую-то хитрую конструкцию из блестящих трубок. Где-то ревел лев. Было тесно и жарко, пахло пудрой и зоологическим садом.

Вслед за Серёгой мы прошли сквозь толпу артистов и очутились в маленькой комнатке, где у зеркала, спиной к нам, с газетой в руках сидел Евгений Ёлкин. Маленькая мохнатая собачка вскочила с подстилки, на которой лежала, и визгливо залаяла на нас.

 —  Цыц, Великан! Отдыхать! — погрозил ей пальцем Серёга. Собачонка замолчала, зевнула и опять улеглась на своё место.

Отец Елкина увидел нас в зеркало и улыбнулся :

 —  Входите, друзья-товаршци.

А мы смотреть на него не могли. Я кусал губы, чтобы не расхохотаться, а Лёвка даже весь трясся. Мы боялись, что вот сейчас Ёлкин выкинет какую-нибудь штуку и мы засмеёмся, как полоумные.

Я нарочно стал рассматривать комнатку. Стены её были сплошь завешаны афишами, с которых подмигивала клоунская рожа Серёгиного отца. Но тут как раз потух и снова зажёгся свет. Так было два раза.

 —  Пора, идите, — сказал Евгений Ёлкин.— Жаль, времени нет, надо бы побеседовать. . . Ну, как-нибудь поговорим.

Тут мы со Смаковым не выдержали, прыснули со смеха и выбежали из комнатки. Ещё бы! Только представить себе этот разговор.

Во втором отделении, как только появился ковёрный, ему захлопал весь цирк. А потом произошло самое для нас удивительное.

Выступал фокусник, которых в цирке называют манипуляторами. Фокуснику помогала женщина в таком блестящем платье, будто оно было сделано из зеркала. Между прочим, она взяла у одного дядьки из публики шляпу и отдала её манипулятору. Тот разбил над шляпой два яйца, потом в неё чего-то полил, разжёг пламя и вытащил из него двух белых голубей. Потом шляпу вернули дядьке, который очень удивился, что с ней ничего не случилось... После манипулятора на арену выбежал Евгений Ёлкин. За ним следовал пёс Великан. Клоун притащил табуретку, ведро с водой и огромный бидон с надписью «Огнеопасно!». Великан тащил в зубах большой коробок спичек. Клоун заявил, что тоже будет показывать фокусы. Он разложил свои вещи и попросил у кого-нибудь шляпу или кепку, но ему никто не давал. Тогда Великан побежал по барьеру вокруг арены, увидел нашего Серёгу Ёлкина, прыгнул ему на колени и, выхватив зубами из его рук кепку, под смех всего цирка стремглав кинулся с нею к ковёрному. Сергей привстал с места, но клоун очень вежливо перед ним раскланялся, и наш Ёлкин, махнув рукой, сел.

Тут-то и начались фокусы. Клоун взял свой бидон и налил в него горючего. Потом он зажёг спичку и опустил её в кепку. Из неё показалось пламя. Ковёрный стал раскланиваться перед публикой, но тут вдруг все увидели, что пламя разгорается в огромный костёр. Наш Серёга опять привстал и перепуганно глядел на свою кепку. Клоун тоже испугался, стал кричать и бегать с ведром воды вокруг табуретки. Он старался залить пламя, но не попадал в него, а всё время обливал бегающего рядом Великана в пожарной каске. Тут раздался взрыв. Клоун и его помощник-пёс отлетели в сторону, а пламя исчезло. Ковёрный стал осторожно подступать к табуретке, на которой дымились остатки кепки. Наш Серёга Ёлкин перешагнул через барьер и пошёл на арену. Великан лаял на него и не подпускал к отцу. А ковёрный в этот момент с удивлением вертел на руке кепку, от которой остались только обруч околыша и козырёк. Тут Серёга Ёлкин заплакал и стал вытирать кулаками глаза. Честное слово, нам со Смаковым, как и всем в цирке, сделалось жаль его, но и от смеха удержаться было нельзя. Но тогда вдруг под табуретку нырнул Великан и выскочил навстречу Серёге с целёхонькой его кепкой. Серёга будто глазам своим не поверил. Он взял кепку и, сразу заулыбавшись, пошёл на своё место. Ковёрный и Великан побежали прочь со сцены, а цирк ещё долго гремел от смеха и хлопков в ладоши... После представления Серёга проводил нас до моста, но дальше не пошёл. Сказал, что ему надо ещё работать во втором утреннике.