Аркадий Лаптев – Тёмные коридоры (страница 3)

Глава 3

Отец Михаил помолчал, словно собираясь с духом перед дальней дорогой, и продолжил — голос его теперь звучал иначе: глубже, тише, как если бы он не рассказывал, а вспоминал нечто, виденное собственными глазами.

— Когда-то давным-давно, ещё до начала времён, которые мы не способны измерить, Бог Отец начал Своё творение. И первым Он сотворил первого Ангела, и дал ему имя — Денница. Сын Зари. Прекраснейший из всех, кого только можно помыслить. Свет его был так ярок, что остальные ангелы, созданные позже, дивились ему и почитали. А Отец сотворил тысячи, тысячи тысяч других Ангелов, и каждому дал имя, и каждому — своё место у Престола.

Священник чуть подался вперёд, и в полумраке купе глаза его блеснули.

— Но первый Ангел возгордился своим первенством. Захотел, чтобы братия считала его богом — равным Отцу. Некоторые соглашались, склоняли головы. А другие говорили: «Бог и Отец у нас один. Наш Создатель и Творец». Тогда Денница начал клеветать Богу на братию — нашёптывать, сеять сомнения, искать виноватых там, где была лишь святость. И вспыхнула война на Небе.

Андрей слушал, и по мере того, как священник говорил, в голове его сами собой начали вспыхивать образы — яркие, до дрожи реалистичные, будто он сам стоял там, в ином времени и ином пространстве.

Он увидел Небо — но не то синее небо за окном вагона, а Небо Горнее, пронизанное светом, который невозможно описать словами. Свет этот был не белым и не золотым — он был живым, дышащим, поющим беззвучную песнь. Хрустальные своды уходили в бесконечность. Ангелы — бессчётные, сияющие, с крыльями, сотканными из пламени и звёздного ветра, — стояли рядами, и лица их были прекрасны нечеловеческой красотой.

И вдруг — трещина. Звук, похожий на стон расколотого колокола, прокатился по Небесам. Денница, самый яркий из всех, встал во главе своего воинства. Свет его начал меняться — из золотого он становился багровым, затем багряно-чёрным, как остывающий уголь. За его спиной крылья, прежде ослепительные, обратились в кожистые перепонки, а лик, некогда ангельский, исказился гримасой ненависти и гордыни. Он повёл своё войско к Престолу Великого — и падшие ангелы шли за ним, выкрикивая хулы, размахивая мечами, выкованными из собственной гордыни.

Но навстречу им вышел Грозный Воевода Михаил. Андрей увидел его так ясно, что затаил дыхание: высокий, в сияющих доспехах, с мечом, который горел огнём неопалимым. За ним — воинство верных Ангелов, и в их глазах не было страха, только скорбь о падших братьях и неколебимая верность Отцу. Михаил воздел меч, и свет этого меча рассёк пространство, как молния рассекает грозовое небо. Два воинства сошлись — и грянула битва.

Грохот стоял такой, что содрогались основания мира. Ангелы бились не сталью — их оружием была воля, сосредоточенная в свете. Лучи скрещивались, взрывались снопами искр. Падшие падали в бездну, корчась и вопя, а верные смыкали ряды, тесня противника к краю. Михаил сошёлся с Денницей лицом к лицу, и в этом поединке было нечто запредельное — столкновение не просто сил, но самих сущностей: верности и предательства, любви и ненависти, смирения и гордыни. Меч Михаила рассёк тьму, и Денница, воя от ярости, был низвергнут.

И всё его воинство — ангелы, некогда прекрасные, а теперь искажённые злобой, — полетели в бездну. В очень далёкую и бездонную бездну, из которой нет возврата.

Голос отца Михаила вернул Андрея в купе:

— Там вечный мрак и отчаяние. Боль и страдание. Всё худшее — мыслимое и немыслимое — скрывает в себе эта бездна. Мы называем это место адом, но у него есть более страшное название, которое даже произносить не стоит. Денница был скован цепями — цепями собственной ненависти, которая держит крепче любого железа. Этот падший Ангел превратился в дьявола, сатану. А ад находится между мирами — нашим и миром Горним.

Священник перевёл дух. За окном проплывали всё те же поля, но теперь они казались Андрею какими-то иными — словно бы дальше, словно бы отделёнными невидимой пеленой. Он физически ощутил, что пространство вокруг изменилось.

— Когда Небо опустело наполовину, — продолжил отец Михаил, — Отец решил создать человека. По образу и подобию Своему. Человек был создан для того, чтобы восполнить Небо. Занять владения и престолы падших ангелов. Бог создал Адама и Еву. Но те согрешили и были отправлены на землю. Люди начали рождаться и заселять землю. И земля стала кузницей Ангелов. Люди проходили испытание на верность Богу и Его заповедям, данным Моисею. Но грех усиливался. Демоны стали выбираться наружу и захватывать землю. И стали ей править как князья. Хотя земля и была дарована человеку. Человек сам впустил дьявола в свой мир.

Отец Михаил наклонился к Андрею, и голос его упал почти до шёпота:

— Падшие ангелы были лишены пищи Божественной — потому что все раньше питались от Духа Святого. Им нужна была пища. И люди стали этой пищей. Господь всем людям даёт Свою Благодать. А бес — как огромный комар — присасывается к человеку и пьёт его благодать и жизнь, заражая его тем или иным пороком. Грех усилился многократно, и полчища бесов устремились на землю.

Священник откинулся назад, и в голосе его зазвучала новая нота — не скорбная, а торжествующая:

— Тогда Бог Отец посылает Сына Своего Единородного для спасения людей от греха и смерти и разрушения оков демонов. И тут... — он осёкся, взглянул на Андрея и, видимо, заметив что-то в его глазах, замолчал.

А перед внутренним взором Андрея уже разворачивалась другая картина.

Он увидел холм. Лысый, каменистый, выжженный солнцем. Голгофа. Небо над ней было тёмно-свинцовым, хотя день ещё не клонился к вечеру. Три креста стояли на вершине, и на среднем — Он. Андрей не мог разглядеть лица — оно было измучено, искажено болью, запёкшаяся кровь смешалась с пылью и потом, — но что-то в этом лице было такое, что заставило его сердце сжаться до физической боли.

Вокруг креста бесновалась толпа. Андрей видел их глаза — и это были не просто глаза злых людей. В них горело что-то потустороннее: жадный, голодный, ликующий огонь. Демоны, о которых только что говорил священник, — они были там, внутри этих людей. Они глядели сквозь человеческие зрачки на умирающего Бога и захлёбывались от злорадства.

— Спаси себя! — орал один, и голос его срывался в визг. — Если Ты Сын Божий, сойди с креста!

Другой, по виду — старейшина в разодранных одеждах, плевал в сторону Распятого, и слюна его была густой и тёмной, как отрава. Вокруг него прыгали, улюлюкали, тыкали пальцами. Кто-то требовал чуда, кто-то просто выкрикивал ругательства, наслаждаясь безнаказанностью. Вся эта толпа была как единый организм — многоголовый, многоротый, одержимый одним общим безумием.

А Он смотрел на них с высоты креста. И в этом взгляде — Андрей почувствовал это с невероятной ясностью — не было ни ненависти, ни осуждения, ни даже укора. Только любовь. Та самая любовь, о которой говорил отец Михаил — спокойная, чистая, бесконечная, как свет того самого Горнего Неба.

Губы Распятого шевельнулись. Голос Его был слаб, но каждое слово прозвучало так отчётливо, что, казалось, его услышала сама земля:

— Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят.

И на мгновение — всего лишь на мгновение — беснование стихло. Демоны, глядевшие сквозь людей, дрогнули. Кто-то из толпы вдруг остановился, опустил руку, занесенную, чтобы бросить камень, и на лице его промелькнула тень — тень сомнения, тень ужаса от того, что он делает. Но тьма снова захлестнула его, и он продолжил неистовствовать.

А сверху, с креста, стекала кровь. Чистая, Святая. Капли падали на сухую, растрескавшуюся землю — и там, куда они попадали, земля менялась. Что-то происходило в самой её глубине. Невидимые цепи, державшие мир, начинали трещать. Сила сатаны, тысячелетиями копившаяся, как гной в ране, вдруг дала трещину. Свет, исходивший от этих капель, был не ярок, но он проникал глубже любого меча. Он просачивался в бездну, о которой говорил священник, и там, в вечном мраке, что-то содрогалось и корчилось, понимая: конец. Не сразу, не сейчас, но — конец.

Андрей моргнул. Видение отступило так же внезапно, как началось. Он снова сидел в купе, напротив старого священника, а за окном плыли поля. Но что-то изменилось. Мир больше не был прежним. Слова отца Михаила заканчивали обрамлять картину, которая только что пронеслась перед его внутренним взором:

— Кровь Его Святая и Чистая пролилась на грешную землю, разрушив силу сатаны. И теперь бесы могут питаться только неверными — теми, кто не принял Христа как Бога. Верные же защищены от оков и цепей дьявола. Так что, Андрей, вы теперь знаете: наша Земля — это кузница Ангелов.

Отец Михаил замолчал, давая Андрею переварить услышанное. В купе повисла глубокая, почти осязаемая тишина, сквозь которую доносился только мерный, как биение огромного сердца, стук колёс.

Андрей сидел неподвижно, глядя в одну точку. В его голове ещё мелькали образы — воинство Михаила, летящие в бездну падшие ангелы, толпа у креста, капли крови на сухой земле. Вся эта картина была настолько живой, настолько детальной, что он не мог отделаться от ощущения, будто видел всё собственными глазами. Будто он сам стоял там — и на Небе, и на Голгофе. Будто кто-то только что снял пелену с его памяти, напомнив о том, что он всегда знал, но забыл.