Аркадий Лаптев – Поющие в Крыжовнике (страница 9)

Афоня, который до этого молча стоял в стороне и восхищённо слушал, решил поддержать напарника.

— Он прав, — сказал он. — Федос у нас с юмором, но с совестью строго. Я сам видел, как он одного участкового сглазил. Тот до сих пор заикается.

Тётя Продавщица вздохнула. Она была женщиной хитрой, но против экстрасенса с уголовным кодексом она была бессильна.

— Ладно, — сказала она. — Забирайте. Водку — по себестоимости, сигареты — оптом, селёдку — в нагрузку. А коньяк... коньяк — как миллионному покупателю.

Она упаковала товар. Афоня погрузил его в коляску. Федос отсчитал деньги — ровно столько, сколько нужно, ни копейкой больше.

— Сдачи не надо, — сказал он.

— Спасибо и на том, — прошептала тётя Продавщица, провожая их взглядом, полным ненависти и презрения.

Они сели в мотоцикл и уехали.

— Экстрасенс, — сказал Афоня, когда они отъехали подальше. — Ты где так научился?

— У цыган, — ответил Федос. — Там такие методы общения с людьми — быстро учат. Правда я от них в одних трусах ушёл и ещё немного должен остался.

— А кильку ты откуда узнал? Он же не заходил к ней на склад?

— Я её запах учуял. Когда открывал дверь. Там три ящика точно. И один из них уже протёк.

Афоня рассмеялся.

— Молодец, Федос. Теперь у нас есть коньяк.

— И селёдка, — добавил Федос. — И сигареты. И водка. И макароны. А главное — у нас есть стратегия.

— Какая?

— Завтра будем продавать саженцы не как африканские, а как лечебные. От всех болезней. Скажем, что они вылечивают радикулит, простатит и детский энурез.

— А если спросят, почему не помогают?

— Скажем, что пить надо было не водку, а отвар из листьев. А листья они выбросили.

Афоня хлопнул себя по колену.

— Якши! — сказал он. — Бизнес — это искусство говорить нет своим сомнениям.

Они выехали на просёлочную дорогу. Впереди был закат. Сзади — коляска, набитая просроченным товаром. Мотоцикл взревел, и они растворились в пыли.

Глава десятая

Сказ о том, как Егорка погрелся на африканских апельсинах, а участковый объяснил мадам, что вызвать санитаров дороже, чем купить новый гамаюн.

Ночью Егорка очухался. Замёрз. Вокруг него лежали вороха хвороста — марокканские апельсины, саженцы бананов, засохшие кусты полыни. Егорка, недолго думая, спалил всё это добро. Костёр получился знатный — пламя поднималось выше забора, искры летели на соседние участки, где спали такие же доверчивые дачники, купившие у Афони берёзовые прутья.

— Тепло, — сказал Егорка, протягивая руки к огню. — Я на момент.

Потом он заметил велосипед. Дорогой, горный, с наворотами, который мадам купила мужу на юбилей, но муж ещё не приехал. Егорка прихватил велосипед и, не прощаясь, укатил в сторону леса. Утром мадам вышла на крыльцо и обомлела. На месте, где вчера был её будущий райский сад, чернело пепелище. От саженцев остались только обгоревшие прутья, как пальцы мертвеца.

— Караул! — завопила она. — Обманули! Ограбили! Сожгли!

Она вызвала ментов. Пришёл участковый. Один. Без подкрепления, без формы, в трениках и кирзовых сапогах. Фуражка была, но он её снял — жарко.

— Что случилось, гражданочка? — спросил он, почёсывая пузо.

— Меня нагло обманули на двести тысяч! — зарыдала мадам, размазывая тушь. — Приехал какой-то хмырь, привёз саженцы бананов, сказал, что метро до Бейкер-стрит построит! Я поверила! А потом его подельник Егорка всё это сжёг, как улики! И велосипед украл! Дорогой!

Участковый услышал имя «Егорка» и посерел лицом. Он заморгал, почесал затылок и начал причитать:

— Вам очень сильно повезло, гражданочка. Очень сильно. Что он только саженцы спалил. Он мог и хату вашу спалить. Он вообще всё сжигает с размахом. Про Погореловку слышали?

— Нет, — всхлипнула мадам.

— А зря. Это его рук дело. Там камня на камне не осталось. Сгорело двадцать домов, сельсовет, магазин и школа. И всё за то, что Никодимыч не дал ему закурить. Никодимыч теперь в психушке сидит, а Егорка гуляет.

Мадам схватилась за сердце. Её губы задрожали. Гамаюн, сидевший на крыльце, покакал и ушёл в кусты.

— Что же делать? — прошептала она. — Неужели на него нет никакой управы?

Участковый вздохнул и развёл руками.

— Он же психически больной. У него и справка есть. Всё по закону. Управа на него есть — вызвать санитаров. Они приедут, сделают ему укол. Но за всё придётся платить вам. У нас так: кто вызвал, тот и платит. А это, между прочим, не три копейки. И потом, он после укола три дня побродит по деревне как зомби, а потом очухается и опять за своё возьмётся. Может, даже мстить начнёт, если вспомнит.

Мадам схватилась за сердце.

— Я не хочу, чтобы он мне мстил.

— Вот и я о том же. Мой вам совет, гражданочка — забудьте всё как страшный сон. Саженцы новые купите. У того же хмыря.

Мадам открыла рот, хотела что-то сказать, но не нашла слов. Она закрыла дверь перед носом участкового, села на пол и заплакала.

Гамаюн заглянул в окно, посмотрел на неё, зевнул и ушёл досыпать в сарай.

Участковый тоже ушёл. По дороге он закурил, подумал: «Надо же, а бабка-то богатая. Двести тысяч выкинула на ветер. И велосипед жалко. На таком велосипеде и сам бы прокатился».

Глава одиннадцатая

Сказ о том, как грянул гром среди ясного неба, или Два сапога — пара, а три — уже табор.

Утро было как утро. Такое же похмельное, вонючее и безнадёжное. Солнце пыталось пробиться сквозь закопчённые окна, но сдалось и ушло в другую сторону. Афоня спал на своей панцирной кровати, раскинувшись так, будто его сбросили с парашютом без инструкции. Федос, как заправский бродяга, натаскал сена, набросал его в углу и спал на этой куче, свернувшись калачиком и похрапывая так, что половицы дрожали.

И тут — снова грохот. На этот раз такой, будто кто-то с разбегу врезался в дверь головой, потом всем телом, потом ещё раз, для убедительности.

Афоня подскочил. Федос вылетел из сена, как чёрт из табакерки, и сразу схватился за голову — болела.

— Кто там? — прохрипел Афоня, нашаривая ботинок для самообороны.

Дверь распахнулась. На пороге стояли двое. Грязные, мокрые, лохматые. Один — старый, сморщенный, с шапкой набекрень и с шишкой на лбу, как у носорога. Второй — молодой, крепкий, с лицом, на котором было написано «я здесь случайно». СУГРОБ и ЯШКА.

Афоня выронил ботинок.

— О, какие люди! — сказал он, даже не пытаясь скрыть удивление. — Вы как нас нашли?

Сугроб шагнул вперёд, раскинул руки, будто собирался обнять весь мир, но передумал и просто заговорил. Горячо, быстро, жестикулируя так, что ветер свистел.

— Якши! Ту-дым-сю-дым! — выдал он.

Женский голос тут же перевёл:

— Да уж, пришлось повозиться.

Яшка поддакнул, кивая с такой частотой, что его шапка-петушок съехала на глаза:

— Якши! Якши!

Перевод:

— Я полностью согласен с предыдущим оратором.

Афоня, удивлённо:

Конец ознакомительного фрагмента.