Аркадий Кириллов – Прах к праху (страница 2)
Клем осторожно раздвинула складки дешевой синтетической куртки, лежавшей рядом на отдельном столике для вещей умершего. Грязь, запах пота и дешевого табака. Никаких карманов не было разорвано, ничего не говорило о краже. Значит, птичку вытащили
Она взяла лупу из ящика инструментов Мэгжи. При свете яркой лампы стала изучать ткань кармана. И там, в уголке, почти незаметно – крошечный обломок. Не дерева. Пластика? Крошечный кусочек ярко-розового пластика, будто отломанный от чего-то. Не от птички. Может, от заколки? Или… Клем поднесла лупу ближе. Край обломка был неровным, свежим. И на нем – микроскопическая капля чего-то темного, запекшегося. Почти как кровь, но не совсем. Слишком густая. Слишком… химическая.
Она аккуратно пинцетом извлекла обломок и крошечное пятнышко, поместив их в маленький стерильный контейнер для биоматериалов (обычно использовавшийся для сбора ногтей или волос по просьбе родственников). Доказательство? Ничтожное. Но что-то. Залог того, что она не сошла с ума. Что крик Лиззи был реален.
Дверь в подготовительную тихо скрипнула.
– Клементина? – Голос Мэгги был мягким, но Клем вздрогнула, как пойманная на месте преступления. Она быстро сунула контейнер в карман халата. – Ты как? Выглядишь бледной.
– Все в порядке, Мэгги, – Клем заставила голос звучать ровно. Она повернулась, блокируя вид на стол с вещами Лиззи. – Просто… мистер Хендерсон. Напоминает деда.
Ложь скользнула легко. Мэгги знала о ее привязанности к деду. Старая женщина кивнула, ее мудрые глаза смягчились пониманием.
– Ах, дитя. Мир праху его. – Она перевела взгляд на Лиззи. – А эту бедняжку заберут завтра утром. Родные подписали все на кремацию. Никакой церемонии. – В голосе Мэгги звучала знакомая горечь. Клем знала, что та ненавидела, когда с мертвыми обращались как с мусором.
– Мэгги, – спросила Клем, стараясь звучать просто заинтересованно, – в документах указаны контакты родственников? Надо уточнить насчет урны… стандартная или что-то особое? – Она знала, что Мэгги вела более личные записи, чем сухие моргальные бумаги.
Мэгги подошла к своему столу, порылась в старой, засаленной тетради.
– Мать. Эвелин М. Адрес… – Она нахмурилась. – Улица Причальная, 17. Блок 4. Это же… – Она подняла глаза на Клем, и в них мелькнуло беспокойство.
– Спасибо, Мэгги, – Клем выдохнула. – Я… я позвоню ей позже.
Но она знала, что не будет звонить. Она пойдет. Сама. Сегодня. Пока след не остыл. Пока крик Лиззи еще звенел в ее костях, не давая думать о долгах бюро, о портрете отца, о страхе перед собственным даром.
Вечером, когда Мэгги ушла и в старом здании похоронного бюро воцарилась знакомая, гнетущая тишина, Клем сменила строгий рабочий халат на темные джинсы, просторный свитер и старую, неброскую куртку. Она заколола волосы в тугой пучок, спрятав их под темную шерстяную шапку. В карман куртки сунула маленький баллончик с перцовым аэрозолем (подарок отца на восемнадцатилетие –
Перед тем как выйти в черную, пропитанную туманом ночь, она остановилась у портрета отца в вестибюле. Его холодные глаза смотрели на нее из тени.
Он был бы в ярости. Он был бы прав. Идти в "Трещину" ночью одной – безумие. Рисковать бизнесом, репутацией, жизнью из-за какого-то "чувства"? Из-за девушки, чья жизнь уже кончилась?
Но перед ее внутренним взором снова мелькнуло искаженное ужасом лицо Лиззи. Мужские глаза, холодные, как скальпель. И ощущение шершавой перчатки на своем рту.
Она повернула ключ в тяжелой дубовой двери бюро. Скрип петель прозвучал громко в тишине. Холодный, влажный воздух, пахнущий речной гнилью и углем, ворвался внутрь.
Улицы центра были пустынны. Фонари светили тускло, превращая туман в молочные столбы. Шаги Клем глухо отдавались по мокрому брусчатому тротуару. Она шла быстро, целенаправленно, стараясь не выглядеть потерянной или испуганной. Вид у нее был свой – местный, но не из "Трещины". Чужак.
Мост через Стикс был длинным, чугунным чудовищем викторианской эпохи. По другую его сторону начинался другой мир. Туман здесь был гуще, пропитанный кисловатым запахом заброшенных фабрик, разлагающегося мусора и чего-то еще – отчаяния? Страха? Фонари горели редко, а те, что горели, часто были разбиты. Темные проемы подворотен казались пастями. Где-то вдали слышался пьяный крик, лай собак, приглушенная музыка из дешевого бара.
Клем свернула на Улицу Причальную. Ряд мрачных, обшарпанных муниципальных домов-коробок. Блок 4. Граффити, выбитые стекла в подъезде, запах мочи и плесени. Сердце бешено колотилось. Она заставила себя войти.
Лифт не работал. Лестница была завалена хламом и битыми бутылками. На стенах – угрозы и непристойности. Клем поднималась на четвертый этаж, чувствуя, как на нее смотрят из приоткрытых дверей или через глазки. Враждебность висела в воздухе, густая, как туман.
Квартира 417. Дверь была обшарпанная, с множеством замков. Клем собралась с духом и постучала. Стук прозвучал гулко в тишине грязного коридора.
Внутри послышались шаги. Цепочка щелкнула. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, ограниченная цепочкой безопасности. В щели блеснул настороженный глаз.
– Кто? – хриплый женский голос, надтреснутый от сигарет или слез.
– Миссис М.? – спросила Клем, стараясь звучать спокойно и официально. – Я Клементина Грейвз. Из похоронного бюро "Грейвз и Сыновья". По поводу Лиззи.
Глаз сузился. Прозвучал резкий выдох.
– Что вам еще? Все подписано. Денег нет, если вы за этим.
– Нет, не за этим, – поспешила сказать Клем. – Мне… мне просто нужно кое-что уточнить. Для документов. Пару минут.
Пауза. Цепочка с лязгом упала. Дверь распахнулась.
Женщина в дверях была лет сорока, но выглядела на все шестьдесят. Изможденное лицо, глубокие морщины, глаза запавшие и усталые – зеркало жизни в "Трещине". Но в них горел огонек – гнев? Горе? Безумие?
– Документы? – она фыркнула. – Какие документы? Ее сожгут и выбросят, как мусор. Как и всех здесь. Зачем вам что-то уточнять? – В ее голосе звучала горечь, смешанная с подозрением.
Клем почувствовала, как подкатывает тошнота. Она была не готова к такой прямой боли. Она привыкла к тихой, приличной скорби. Эта была… сырая, рваная.
– Я… я нашла кое-что в ее вещах, – соврала Клем, вытаскивая из кармана контейнер. Она открыла его, показывая крошечный розовый обломок. – Это, кажется, от чего-то отломилось. Может, от игрушки? Деревянной птички? Вы не знаете? Может, это было для нее важно?
В глазах женщины – Эвелин – что-то мелькнуло. Удивление? Страх? Она резко выхватила контейнер из рук Клем, пристально разглядывая обломок.
– Птичка? – прошептала она. Голос дрожал. – Розовая? Да… Да, у нее была такая… дурацкая… от какого-то автомата с игрушками. Таскала с собой везде. Говорила… – Голос Эвелин сорвался. – Говорила, это ее талисман. От… от
– От кого? – быстро спросила Клем, сердце замерло.
Эвелин подняла на нее глаза. В них теперь горел настоящий ужас.
– От Аптекарей, – прошептала она так тихо, что Клем едва расслышала. – Тех, кто… помогает. Кто дает
Она швырнула контейнер обратно в Клем. Пластик звякнул о пол.
– Убирайся! – закричала Эвелин внезапно, голос сорвался в истерику. – Убирайся отсюда! Не лезь! Они увидят! Они придут и за мной! И за тобой! Аптекари не оставляют свидетелей!
Дверь с грохотом захлопнулась перед носом Клем. Она услышала, как щелкают все замки, и затем – приглушенные рыдания из-за двери.
Клем стояла в грязном, вонючем коридоре, дрожа всем телом. В ушах звенело. Не от крика Эвелин. От слов.
Это не просто убийство. Это система. Охота. Под видом милосердия.
И где-то в туманных, темных улицах Хейвенсборо ходил человек с холодными глазами и запахом камфоры. Не убийца-одиночка.
Клем нагнулась, подбирая контейнер с обломком. Ее пальцы дрожали. Страх, настоящий, животный страх, сжимал горло. Эвелин была права. Она полезла в осиное гнездо.
Но отступать было поздно. Крик Лиззи теперь жил в ней. И он требовал ответа.
Она повернулась, чтобы идти обратно, но в конце коридора, у лестницы, мелькнула тень. Кто-то стоял там, сливаясь с темнотой. Не двигался. Просто наблюдал.
Клем замерла. Туман за окном, казалось, сгустился, проникнув и в подъезд. Холодный пот выступил у нее на спине.