Аркадий Габышев – Холодный век (страница 3)

Она подняла сжатый, узловатый кулак вверх, и по залу прокатился единодушный рёв: – Промышляй! Промышляй! Промышляй!

Старуха, которую все здесь звали просто Бабушка Агнесса, отвела гнома в подсобку – бывшую кладовку, которую спешно переоборудовали под кузницу.

– Ну, Молот Синегорцев, – сказала она, обводя рукой убогое помещение. – Твои новые владения. Делай свой молот. А потом выйди ко мне. Расскажу, что ковать дальше.

Она повернулась уходить, но Борд остановил её. В его голосе не было пьяной бравады, лишь усталая горечь.

– Ты говорила о Войне Трёх Морей. Ты знаешь, что это было.

Агнесса остановилась в дверном проёме, её высокая фигура заслонила свет из главного зала. Она медленно обернулась.

– Знаю. Как и все, кто выжил. И все молчат. Как будто если не говорить, то это и не случилось. Но оно случилось. И этот холод тому доказательство.

Она прислонилась к косяку, и её лицо внезапно постарело ещё на десяток лет, уйдя в тень.

– Короли умерли. Все сразу за одну ночь. Их жизни лишил не яд или кинжал убийцы. Говорили, их души просто… погасли. Как свечи на сквозняке. А на тронах остались сидеть их бездыханные тела, с открытыми глазами, полными инея.

Гном мрачно хмыкнул, потянулся за своей флягой, но она была пуста. Он с силой швырнул её в угол.

– И начался Великий Разлом. Для людей, гномов, орков. Для гоблинов и прочих тварей. Для всех.

– Вам коротышкам, тоже было не сладко, – жёстко заметила Агнесса. – Ваши кланы всегда держались на старших. Когда не стало верховного короля, каждый твой родич потянул одеяло на себя. Каждый клан решил, что именно он должен вести всех. Не поделили шахты Огненного Камня?

Борд с горькой усмешкой покачал головой. – Я не делёжек ихних видел. Меня к тому времени уже давно из клана выперли. За нрав мой, за то, что язык острее топора был. Сказал всё, что думаю о совете старейшин, да в лицо Даннику плюнул. Так и жил один, в заброшенной заставе на отшибе. Пил и спал. О войне этой твоей узнал, когда люди побежали. Кто от войны, кто от этого холода.

Он замолчал, смотря в пустоту, будто видя там своё одинокое пристанище. – А потом и до меня он добрался. Этот тихий ужас. Этот мороз, что внутри костей. Вот тогда и попёрся куда глаза глядят. И нашёл твою таверну.

Агнесса внимательно слушала, и её орлиный взгляд смягчился. Перед ней был не герой войны, а изгой-пьяница. И в этом была своя, особая правда.

– А люди… – продолжила она, и в её голосе зазвучала неподдельная горечь. – Люди показали своё истинное лицо. Каждый герцог, каждый барон возомнил себя новым королём. Они не защищали своих людей. Они вели их друг на друга, чтобы урвать кусок пожирнее. Мы начали вырезать друг друга.

Она замолчала, и в тишине подсобки было слышно, как за стеной воет ветер.

– А потом пришёл Холод, – тихо, почти шёпотом, сказал Борд. – Потом пришёл Холод, – подтвердила старуха. – Не тот зимний, что приходит глубокой осенью. Он пришёл и остался. Он шёл следом за войной. Поглощал её. Он не щадил никого. Он несёт смерть, забвение, стирает память, волю, саму жизнь. Он… живой. И он голоден.

Она выпрямилась и посмотрела на гнома испытующе. – Ты не герой и не воин. Кто же ты тогда? – Я кузнец, – с внезапной силой выдохнул Борд. – Лучший в Синегорье, пока не спился. Я могу металлу душу вернуть. Могу из груды железа сделать оружие, что запоет свою песню в бою. Не с людьми мне сражаться. Не с гномами, а с ним, с этим Холодом. Единственный бой, который мне интересен.

Эти слова повисли в задымленном воздухе подсобки, тяжелые и звенящие, как добротная сталь. Казалось, даже метель за стенами на мгновение притихла, услышав их.

Агнесса медленно кивнула, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. – Ну, что ж. Изгой да пьянь. Хорошее начало для конца света, – протянула она без тени насмешки. – Ну, давай, кузнец. Раздуй свой огонь. Нам нужно много железа. Нам нужно оружие, которое укажет нам путь. И ещё больше нам нужно – надежды. Хоть крупицу.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Борд остался один под вой ветра. Он подошёл к горну и провёл мозолистой, изуродованной ожогами и старыми шрамами рукой по наковальне, счищая с неё ржавчину и пыль забвения.

Он не был героем великой войны. Он был её трезвым, горьким последствием. Пьяным крикуном, которого вышвырнули за ненадобностью. Но теперь у него был шанс выковать своё искупление. Не ради клана, а ради себя. Ради того, чтобы в последний, единственно важный бой в своей жизни он вошёл с молотом в руках и с яростью в сердце, а не с флягой и тоской в одиночной норе.

Он с силой сжал кулак. Впервые за долгие годы в его жилах зажглось не пламя дешёвого эля, а нечто иное. Что -то древнее и родовое. Жар расплавленной стали.

Глава третья. Степь.

Два всадника медленно двигались по бескрайней степи, подчиняясь вековому ритму кочевья. Их кони, низкорослые и косматые, с широкими мордами, могли показаться смешными жителю «вечерних стран». Но в сырой земле давно истлели кости всех, кто смеялся над ними. И королевства тех насмешников обратились в пепел и прах.

Степь была их миром, их матерью и божеством. Даже они, уранхайцы, не ведали её краёв. Лишь изредка бесконечный океан трав прерывался кольцом древних сопок, укрывавших маленькие зелёные долины с озёрами и быстрыми речками – идеальные места для временного стойбища. Уранхайцы были кочевниками. Говорили на языке, звучавшем для чужака как свист ветра. Их домом были ковыльные просторы до самого горизонта. Они пасли стада и жили по Великому Кругу. Здесь каждый был воином, будь то мужчина или женщина. Сильнейших мужчин звали батырами, а женщин – , и голос значил ничуть не меньше.

– Хэй, моя милая подруга, ты не заметила, – первый всадник, чьё лицо, обветренное степными буранами, обернулся к спутнице, – что куда бы мы ни пришли, где бы ни воевали и ни брали своё, везде одни дети, старики да старухи? Это потому, что у этих бледнолицых из вечерних стран вымерли все короли, как и наш великий тэгин, пусть Тэнгри примет его душу в свои синие чертоги! – ответила , чьи тонкие, но сильные руки с привычной небрежностью лежали на луке. Её длинные, заплетённые в сложные косы волосы, украшенные костью и серебром, звенели на ветру. – Да-а-а, – протянул батыр, лениво поправляя саблю у пояса. – Мало у них стало воинов. Даже скучно стало. А те, кто остались… похожи на примерзших мышей! Еле двигаются, глаза мутные. О каком мече может быть речь?

Они двигались вдоль великой реки Олуэн, что петляла серебряной змеёй внизу, а на другом её берегу, на фоне кроваво-красного заката, высились величественные каменные столбы – молчаливые стражи границы. Эта река была древним рубежом, делившим мир надвое: на их вольные степи и на душные, каменные коробки «вечерних стран».

Они возвращались с войны. Два нойона, два полководца, а за ними растянулась вся их орда. Несметная сила. Орда, что могла выпить целое озеро и съесть стадо быков за один присест. Воздух гудел от ржания тысяч коней, мычания тучного скота и гортанных криков. А над всем этим, в небе, клубилась живая, чёрная туча – несметные тысячи ворон, летящих по следам армии, словно шепчущие предвестники Тэнгри.

Никто не ведал счёта государствам, павшим под копытами их коней. Они воевали искусно, яростно и умно, словно стая волков, набрасывающаяся на слабого оленя. Но никогда не оставались на захваченных землях надолго. Всегда поворачивали вспять, уходили в свою бесконечную степь, к своему вечно синему небу.

Их тэгин, так они величали своего повелителя, владыку всех улусов, тоже умер. Он ушел в вечность в собственной юрте, тихо и с инеем на бороде. И потому всё племя двигалось сразу на Великий Курултай – чтобы выбрать нового тэгина. Каждый уранхаец – батыр или – был сильнее, ловчее и хитрее любого заречного воина, потому они и опасались скрестить оружие друг с другом. Пока что. Но кто знает, что принесёт Курултай? Их история, пестрая, как ковёр в юрте вождя, не осталась чистой от былых внутренних распрей. И тень старого тэгина ещё не успела остыть, а в степи уже пахло ветром перемен – горьким и тревожным.

– Слушай, Томирис! Если не догонишь меня на своем Тургэне до того утёса – один сундук с золотом мой!

И лихо ускакал Мункэ, внук великого, когда-то гремевшего на все степи батыра, пришпорив своего белого скакуна по имени Чагельган. Томирис, храбрый нойон, командующая целым тумэном лихих всадников, рядом с ним всегда превращалась в маленькую девочку. В этих местах холод ещё не показал своего ледяного лика, и жители степи лишь краем уха слышали об ужасах белой мглы от редких беженцев. Стоял тёплый, по-настоящему весенний день. Всё вокруг оживало после долгой и суровой степной зимы. А зима в степи – холодная, жестокая, беспощадная. Но эти люди не боялись ничего. Их бог Тэнгри повелевал быть бесстрашными и всегда готовыми прийти на помощь. Их души не были ограничены ничем; свободный дух и спонтанность мышления сочетались в них с ясным и чётким осознанием своих истоков. Они за тысячи лет не растеряли свою культуру, язык и веру.

Томирис на своем вороном Тургэне так и не смогла догнать Мункэ. Чагельган был самым быстрым конем во всех уранхайских улусах. Быстрыми были и решения его хозяина, и его деяния. Мункэ уже стоял на краю утёса и смотрел за реку, вдаль, а белый Чагельган терпеливо ждал рядом, помахивая гривой. Здесь заканчивались величественные каменные столбы-стражи.