Аркадий Борисов – Расхождение (страница 2)

— Кларенс Уайтфилд, — сказал Ларс Елене вполголоса. — NOAA. Ворчит, но справедливый.

— Я не ворчу, — сказал Кларенс, не оборачиваясь и не замедляя шага. — Я напоминаю.

— Напоминает, — поправил себя Ларс. — Каждую среду.

Кларенс скрылся за поворотом. Где-то дальше по коридору снова стукнула посуда, теперь осторожнее.

Общая зона открылась справа — большое помещение с длинным столом, раздаткой в углу и тремя окнами на плато. За ними шли сумерки, но ещё светлые — тот поздний август Шпицбергена, когда солнце садится низко, но не уходит под горизонт до двух часов ночи. Над горизонтом, там, где небо переходило в плоскую серую полосу, висело что-то розовое и длинное — полоса облачности с освещённой изнанкой. На фоне полосы ближний радом А1 стоял как большой фарфоровый зуб.

Горел верхний свет, и первое, что увидела Елена, — Мэри, сидящую за дальним концом стола с ноутбуком. Тёмные волосы собраны в тугой узел, серая толстовка с логотипом JPL, кружка сбоку. На сайте у Мэри волосы были распущены, и Елена сначала не узнала её, узнала через секунду. У раздатки молодой мужчина с африканскими чертами лица аккуратно ставил на плиту кастрюлю — было видно, что только что поднял её с пола. Рядом на корточках сидела женщина, тоже африканских корней, в оранжевом фартуке, собирала что-то, рассыпанное по кафелю, — судя по звуку, сухие макароны. Это была Айша.

Четвёртый стоял у окна, спиной к помещению, и смотрел наружу. Невысокий, плотный, в толстом шерстяном свитере, руки заложены за поясницу. Он обернулся, когда вошли.

— Ну вот, — сказал он негромко, с заметным русским акцентом в английском. — Одна женщина из Москвы, один инженер из Нанкина, и ящик оптики. Прекрасный улов.

— Павел, — сказал Виктор. — Помоги с багажом.

— Помогаю уже.

Павел подошёл, не меняя ни одной линии в лице, взял у Виктора Еленин чемодан, даже не обратив внимания на хозяйку, и понёс в дальний коридор, откуда шли жилые каюты. В его походке было что-то такое, что Елена распознала сразу, не формулируя: человек, который носит чужие тяжёлые вещи всю жизнь и считает это своим естественным положением, не жертвой и не подвигом.

— Ты, наверное, голодная, — сказала Мэри, поднимая глаза от ноутбука. По-русски она говорила с сильным акцентом, но без ошибок. — Ужин будет через полчаса. Если раньше нужно — в холодильнике есть сыр.

— Спасибо, — сказала Елена.

— Я — Мэри.

— Я знаю.

Мэри посмотрела на неё секунду дольше, чем требовала вежливость, и в этой паузе было что-то, что Елена пока не сумела понять — не неприязнь, не интерес, не оценка, а скорее внимательная тишина человека, который привык определять людей с первого взгляда и не торопится с выводами, зная, как часто первый взгляд ошибается. Потом Мэри вернулась к экрану.

Айша у пола подняла последнюю макаронину и обернулась.

— Aisha, — сказала она, не вставая. — Добро пожаловать. Простите, я сегодня — уборщица.

— Каждый вторник, — сказал Ларс.

— Каждый вторник, — подтвердила Айша, и в её улыбке промелькнуло именно то, что Елена услышала в её смехе из-за двери: не извинение и не гордость, а лёгкое, почти детское удивление тем, как устроен мир, в котором посуда падает всегда во вторник. — Ларс, я нашла только половину. Остальные под плитой.

— Оставим под плитой, — сказал Ларс. — Будет сюрприз следующему дежурному.

— Следующий дежурный — Кларенс.

Ларс помолчал.

— Тогда соберём.

Чжан, всё это время стоявший у входа, наконец шагнул внутрь, опустил рюкзак на стул и поклонился — быстро, коротко, сам, кажется, не зная, кому именно. Поклон вышел неловкий, и Чжан это понял по тому, как Мэри едва подняла бровь. Он выпрямился, снял с головы второй наушник и сунул в карман.

— Zhang Yuan, — сказал он. — I can help with the macaroni.

— Не надо, — сказала Айша. — Садись. Ужин через полчаса. Ты похож на человека, который последний раз ел в Тромсё.

— В Осло, — сказал Чжан.

— Тем более.

Мэри закрыла ноутбук и встала. Под толстовкой у неё была простая чёрная рубашка, и по тому, как ткань сидела на плечах, было видно, что утром она всё-таки погладила её, хотя за окном был Шпицберген. Она подошла к Елене, протянула руку. Ладонь была тёплая, сухая, с коротко остриженными ногтями без лака.

— Рада, что приехала, — сказала Мэри. — Виктор про тебя много говорил.

— Это плохо?

— Это много.

Она улыбнулась — одними губами, без глаз, — и вышла из общей зоны, на ходу прихватив со стола блокнот. Елена осталась стоять посреди комнаты, в не снятой ещё куртке, с рюкзаком у ног, с ощущением, что где-то за её спиной только что произошло что-то важное, чего она ещё не понимает, и что спрашивать об этом нельзя, потому что этого никто ей не ответит.

Из коридора донёсся голос Павла:

— Которая каюта?

— Седьмая, — крикнул в ответ Ларс. — Где раньше жил Трюггвасон.

— Понял.

Шаги в коридоре пошли в глубину.

— Кто такой Трюггвасон? — спросила Елена негромко.

— Норвежский техник, — сказал Виктор. — Уехал в прошлом месяце по ротации. Рыболов. У него в каюте под кроватью остались старые журналы про треску — никто не знает, куда их деть, и их не трогают. Если будут мешать, скажешь.

— Не будут, — сказала Елена.

— Посмотрим.

Виктор сказал это без улыбки, но и без тени ехидства — так, как говорят люди, которые знают, что всё, что не мешает в первую неделю, начинает мешать к третьему месяцу, и что на полярной ночи мелкая несправедливость имеет привычку расти, как грибок в душе у тех, кто долго не выходил на свет.

За окном что-то сдвинулось. Елена обернулась. Розовая полоса на горизонте сужалась — солнце, не видимое отсюда, где-то по другую сторону плато опустилось ещё на градус. В воздухе над радомом А1 шёл редкий косой снежок — не падающий, а подвеянный снизу, как пепел над погасшим костром. Из кухни зашипело — кто-то, видимо, Айша, поставил что-то жариться, и по общей зоне пошёл тёплый, чесночный, перечный запах, которого Елена не ожидала встретить здесь, на плато, в первый вечер.

— Пойдём, — сказал Ларс. — Покажу комнату.

Елена подняла рюкзак.

— А ящик? — спросил Чжан, обернувшись к Ларсу.

— Ящик в оптику. Завтра. Сегодня — поесть, помыться, поспать. Станция никуда не денется.

Чжан кивнул, взял свой рюкзак и пошёл за ними. В дверях общей зоны он чуть замедлился — оглянулся, словно хотел запомнить, где был, — и Елена, шедшая перед ним, впервые за этот долгий день поймала на своём лице лёгкое, невольное, почти постыдное любопытство.

В коридоре навстречу им из глубины жилого блока, неся подмышкой стопку полотенец, пахнущих прачечным кондиционером, шёл ещё один человек — худой, с прямой спиной, с короткой тёмной стрижкой и лицом, которое ничего не выражало, кроме привычной готовности к следующему делу. Он прошёл мимо, не поздоровавшись, только кивнул Виктору.

— Киро, — сказал Виктор вполголоса, когда тот удалился. — Наш японский наблюдатель. По ротации давно, а ведёт себя как гость. Гостит уже год. Привыкай.

— Привыкну, — сказала Елена, и сама не поняла, зачем это сказала.

Седьмая каюта была на третьем повороте. Ларс остановился у двери, достал из кармана металлический ключ на простом шнурке, вложил в замок, повернул. Тот поддался не сразу — сначала чуть заскрипел, потом щёлкнул.

— Замок иногда залипает, — сказал Ларс. — Попросим Павла.

— Не надо. Сама справлюсь.

Ларс посмотрел на неё — коротко, внимательно, по-северному, без улыбки — и открыл дверь.

В комнате пахло чужим. Не плохо, не хорошо — чужим. Тем особенным запахом, который остаётся в жилье после того, как человек уехал: смесь его мыла, его постельного белья, сушёного моря от свитеров, и под всем этим — тончайший след, почти неопределимый, той жизни, которую прожил здесь предыдущий. Елена сделала шаг внутрь.

Каюта была маленькой. Койка у правой стены, стол у окна, шкаф у левой. Над столом — полка с книгами; корешки были на норвежском. Настольная лампа — с зелёным стеклянным абажуром, старая, с отколотым краем. Под койкой, когда Елена опустила рюкзак на пол и присела, она увидела аккуратно сложенную стопку журналов в плёнке. На верхнем синим шрифтом шло: Fisking på Svalbard, № 4, 2016.

Елена выпрямилась. Ларс стоял в дверях.

— Трюггвасон говорил, что вернётся к весне, — сказал он. — Если понадобится место под стол — можешь переложить в шкаф.

— Пусть останется, — сказала Елена.

— Как скажешь.

Он вышел, не закрывая двери — в коридоре Павел ставил её чемодан на пол у стены, молча, и Ларс что-то сказал ему по-норвежски. Павел ответил одним словом, тоже по-норвежски, со стоящим в русском ухе акцентом на первом слоге.

Елена осталась посреди комнаты. Она ещё не сняла куртку. Окно было узкое, с двойным остеклением, и снаружи на стекле собрались в углу мелкие ледяные иглы, похожие на перья ощипанной птицы. За ним было плато — тёмный стол, на котором сидели и ждали непонятно чего белые шары радомов. За плато — обрыв. За обрывом — фьорд, которого отсюда не было видно. Где-то там, у кромки воды, горели фонари норвежского порта; их рассеянный жёлтый свет нёсся по низкой облачности, как след от пальца, проведённого по окну.