Аркадий Борисов – Расхождение (страница 1)

Расхождение

Часть первая. Полуденный азимут

Глава 1. Трансфер

Вертолёт шёл низко, под серой ватой, с которой из-под заката ещё тянулись последние жилки красного. В салоне было слышно каждую секунду работы винта — не басовый ровный гул, какой помнится по фильмам, а дробное, переменчивое жужжание, накладывающееся на себя, с внезапными провалами на порывах ветра. Окна иллюминаторов были в каплях — не дождевых, а тех, что собираются из тумана, когда машина входит в низкий облачный слой и выходит обратно. Капли собирались в косые дорожки и соскальзывали.

Пилот был норвежец, в шлеме с синим логотипом Lufttransport, лица не разглядеть. Он говорил по радио на смеси норвежского и аэропортовского английского; из наушников второго пилота, подключённых к той же сети, пробивалось металлическое эхо. В пассажирском салоне было трое: Елена, Чжан и ящик с маркировкой ESA, пристёгнутый к полу грузовыми ремнями, с написанным от руки синим фломастером «FRAGILE — OPTICS».

Елена сидела у окна справа. Куртка на ней была чужая — одолженная у Ани в Осло, на размер больше, с подкладкой, пахнущей сухой лавандой и чужой стиркой; запах нагревался от её собственного тепла и становился отчётливее каждые полчаса. На коленях — рюкзак, в рюкзаке — ноутбук, зарядник, блокнот, две смены белья, банка с растворимым кофе, которую ей сунула мать на прощание в Шереметьеве, с тем же жестом, с которым когда-то совала в первый класс бутерброды.

Рюкзак давил на бёдра. Елена поправила его, подтянув лямку; ремень врезался в палец — правая кисть у неё мёрзла после пересадки в Тромсё, где они сорок минут ждали дозаправки на бетоне под снежной крупой, и пальцы до сих пор не отошли.

Чжан сидел через проход. В чёрном пуховике, с большим наушником на одной стороне головы — второй болтался на шее, не вставленный. Через наушник шло что-то ритмичное, неслышное в грохоте винта, но по тому, как Чжан едва заметно, еле-еле отбивал пальцем по подлокотнику, угадывался темп. Он смотрел в иллюминатор по другому борту, и в профиль его лицо казалось моложе, чем в анфас — там проступал небольшой подбородок, по-юношески мягкий, который в анфас скрывался чёрной оправой очков.

Под ковром облаков то проступала, то уходила тёмная земля. Снег лежал пятнами, не сплошным, — август ещё не окончательно сдал своё. Между пятнами шли чёрные жилы — ручьи, протоки, в которых вода была теплее воздуха и не давала снегу держаться. У одной из таких проток в низине мелькнуло светлое пятнышко — олень, подумала Елена, и тут же поняла, что не видит движения; значит, камень.

Пилот что-то сказал в радио, потом повернул голову назад, в их сторону, и показал три пальца. Три минуты. Елена кивнула, не зная, видит ли он её кивок. Чжан показал ответный большой палец.

Машина пошла круто вниз, в правый крен. Ремни притянули Елену к боковой стенке; рюкзак сполз с колен, ткнулся в икру. Где-то под полом загудел гидроусилитель — и тут же отозвался железный щелчок выпущенного шасси. Иллюминаторы посветлели. Они вышли из слоя.

Внизу было плато.

Оно шло ровным столом с обрыва к обрыву, и по его середине, вдоль грунтовой дороги, стояли радомы — не то пять, не то семь белых сфер разного размера, как гигантские пинг-понговые шарики, поставленные кем-то в ряд и забытые. От самого дальнего шла ажурная мачта связи. Ближе к краю плато — низкое прямоугольное строение, серое, с рыжей полосой по фасаду, двумя этажами и с узкой вертолётной площадкой, обведённой красными огнями. У края площадки стоял человек в ярко-оранжевом комбинезоне, с наушниками-протекторами, и махал двумя короткими руками, как дирижёр, направляющий оркестр к финалу.

Машина села с лёгким двойным ударом — передние опоры коснулись первыми, задние — через долю секунды. Винт пошёл на сброс. Техник в оранжевом подбежал, не опуская рук, пригнулся и прошёл под лопастями — привычно, не обращая внимания на рёв, — и ударил в борт ладонью, разрешая открывать. Второй пилот открыл боковую дверь изнутри.

В салон ворвался воздух.

Елена не была готова. Она знала паспорт — минус четыре снаружи, ветер двенадцать метров в секунду. Но знала по цифрам, а не по коже. Воздух вошёл не как холод, а как пощёчина сразу с двух сторон — в левую щёку от двери, в правую от сквозняка, закрученного лопастями, — и отнял у неё выдох, который она собиралась сделать. В носу немедленно защипало, в горле встала колючая сухость, глаза заслезились, и по щеке пошла горячая полоса, которая тут же остыла и сделала кожу под собой ледяной.

Рядом Чжан охнул по-английски — коротким, сдавленным «oh», — и сразу натянул капюшон.

— Bags! — крикнул встречающий, перегнувшись через порог, и протянул руки. — Давай, давай!

Елена подала ему рюкзак. Норвежец перехватил, забросил за собой на бетон площадки и протянул руку ей. Рука была в толстой рукавице, горячая внутри, с отчётливым захватом. Елена шагнула вниз, попала ногой не туда, куда метила, скользнула — рукавица не дала упасть.

— Careful, — сказал он. — Ice patch.

Чжан спрыгнул сам, не приняв руки. Приземлился жёстко, оседая на колени; удержался, выпрямился, поправил наушник, который успел вылететь из уха при прыжке. Пилот изнутри подал вниз ящик с оптикой; человек из оранжевого пятна принял его двумя руками, осторожно, как принимают ребёнка.

— Идём, идём, — сказал он. — От винта — туда. Прямо, не оборачиваясь.

Они пошли — не бегом, быстрым шагом, пригибаясь. Бетон под подошвами был шершавый, с вкраплениями чёрной резины; местами, где соль разбросали только что, скрипело иначе, мелко. Ветер шёл в левую щёку и пах чем-то, чего Елена не смогла определить сразу — потом, через минуту, уже в вестибюле, она поняла: пахло холодным камнем и откуда-то керосином, которого вертолёт даже не успел выпустить.

Дверь вестибюля открылась изнутри. Их втянули в тёплое, в сухое, в свет.

* * *

Вестибюль был узким — шлюзового типа, с двумя дверями, одна за другой, чтобы мороз не шёл в коридор. Между дверьми висел металлический поручень, под поручнем — скамья из лакированного светлого дерева, с выгоревшими от солнца пятнами, на скамье — ботинки и две пары валенок с галошами, выставленные рядком, как обувь у входа в сибирскую баню. На стене — крючки для одежды, под ними — лужицы от растаявшего снега с чужих курток.

Их встретили двое. Первым — невысокий, рыжеватый, с выцветшим веснушчатым лицом, в синей флисовой кофте поверх тёмной рубашки; это был Ларс, Елена узнала его по сайту станции. Ларс улыбнулся — не широко, но по-настоящему, в уголках глаз, — и сказал по-английски с твёрдой норвежской согласной в конце слов:

— Welcome to Platåberget. Меньше веса у вас за плечами, чем я ждал.

— Остальное идёт морем, — сказала Елена. — Через две недели.

— Через три. Судно из Тромсё задерживается.

— Значит, через три.

Рядом с Ларсом, прислонившись плечом к стене, стоял высокий мужчина в сером рабочем свитере с прохудившимся локтем. Свитер был толстый, с ручной вязкой в косичку, и локоть заштопан — не очень аккуратно, контрастной серо-коричневой шерстью. Он не протянул руки. Кивнул.

— Виктор Ильич, — сказал он. — Самойлов. Я по русской группе.

— Елена.

— Рудых, — сказал Виктор, и в этом коротком уточнении прозвучало точное знание, кто перед ним.

Чжан снял с плеча рюкзак, поставил у ноги. Из-под полуоткрытого капюшона выглядывал наушник на ухе.

— Zhang Yuan, — сказал он. — Нанкин. Работал у Ли Вэйчжоу.

— Ли ждёт, — сказал Ларс. — Сейчас не в столовой — он всегда не в столовой, когда должен быть в столовой. Найдём.

В этот момент в дальнем конце коридора — за второй дверью, которую ещё не открыли, — что-то упало. Не тяжёлое, но звонкое: металл о кафель, с отскоком. Потом короткий женский смех — не дружеский и не злой, ровно тот, который раздаётся, когда человек видит смешное не в обстоятельстве, а в собственной реакции на него. Смех был с акцентом — кенийским; Елена этого ещё не знала, но позже всегда узнавала его с первых двух звуков.

— Айша, — сказал Ларс, не оборачиваясь. — Кастрюля. Каждый вторник.

— Сегодня вторник, — сказал Виктор.

— Да. Пойдёмте.

Ларс открыл вторую дверь. В коридор вышло тепло — не такое, как в вестибюле, а более плотное, с запахом вчерашнего ужина, с ноткой пропаренного лука, с ровным фоновым гулом вентиляции, в котором ухо не сразу вычленяло отдельные источники. Коридор был длинный, с линолеумом цвета топлёного молока, с пробковыми досками на стенах, увешанными распечатками: график дежурств, прогноз погоды на трое суток, лист «Lost and found», на котором кто-то прикрепил одинокую чёрную перчатку с отрезанным указательным пальцем.

Они пошли. Виктор взял у Елены тяжёлую сумку, не спросив; она хотела возразить, не успела. Чжан шёл последним, оглядываясь через каждые несколько шагов, как делают люди, попавшие в новое помещение и не уверенные, что запомнят обратный путь.

Из третьей двери слева вышел крупный человек в клетчатой рубашке на пуговицах до горла, с кружкой в руке и с недочитанной книгой, зажатой под мышкой. На ходу он сделал движение головой в их сторону — не поклон, не приветствие, а нечто среднее, как у служащего, который за тридцать лет научился отмечать проходящих, не отрываясь от своих дел. Книга у него была в твёрдом переплёте, на английском; Елена успела разглядеть слово «Atmospheric» в длинном названии на корешке.