Аркадий Аверченко – Чудеса в решете (сборник) (страница 22)
«Нет, – подумал я, – улицей его не удивишь. А что ты, голубчик, запоешь, когда увидишь Казанский собор?!»
– Это вот Казанский собор. Каково, а? Хотите внутрь зайти?
– Нет, зачем же, – пожал он плечами. – Собор как собор.
– Ну, не скажите… Колонны-то все-таки… Видали, какие?
– Да, серые. Сто штук будет?
– Что вы, – сказал я и хотел добавить: «меньше», но потом решил ошеломить его.
– Больше! Около трехсот.
– С каждой стороны или в общем?
Я резко повернулся:
– Пойдем.
Желание поразить этого человека пропало во мне. Я вяло водил его за руку и не менее вяло указывал вялым пальцем:
– Исаакиевский собор. Полтораста миллионов обошелся.
Сельдяев значительно поджимал губы и, подняв одну бровь, спрашивал:
– С землей или без земли?
– А это вот Нева. Видите?
Он перегнулся через перила и стал рассматривать реку так, будто бы хотел разглядеть какое-то насекомое, ползущее внизу.
– Это вот Нева и есть?
– Нева. Кажется, что не широка, a на самом деле обман зрения: пять верст!
Никакого изумления не отпечатлелось на его лице.
– Ну, вода-то здесь, говорят, ядовитая, – задумчиво опершись о перила, промямлил он.
– Вода? Страшно ядовитая. На один кубический сантиметр воды четыре миллиарда бактерий. Ежели нападут все вместе, человека растерзать могут.
– Так, так. А эта штучка там торчит – что это такое?
– Где?
– Вот эта. Кривая какая-то.
– Это – Троицкий мост! (Мы стояли от него в ста шагах.) Хорошая «штучка»!.. Одна постройка обошлась полтораста милл… (все равно!) миллиардов.
– Все-таки, он металлический?
– А вы какой же хотели?
– Да нет, я так. Мне все равно. Металлический так металлический.
Я призадумался.
– Когда кессоны устанавливали, – около трех тысяч народу погибло.
Это был единственный раз, когда он изменил себе, заметив:
– Ну, на такой большой мост неудивительно, – что столько народу пошло.
Я сразу погас, потух, обессилел и побрел, еле перебирая ногами и неохотно влача Сельдяева за руку.
Были впереди еще – музеи, памятники, вся красота и мощь Петрограда. Но – что это все Сельдяеву? Я решил не церемониться с ним.
Мы шли по какой-то неизвестной мне узкой улице; я указал на серый двухэтажный дом и значительно сказал:
– Самый знаменитый дом в Петрограде.
– А что?
– Здесь Пушкин написал своего «Евгения Онегина».
– Пушкин? – переспросил Сельдяев. – Александр Сергеевич?
– Да.
– Он тут что же… всегда жил или так только… Для «Онегина» поселился?
– Специально для «Онегина». Заплатил за квартиру двадцать тысяч.
Печать холодного равнодушия лежала на каменном лице Сельдяева.
– Вы что же думаете, – сурово спросил я, – что прежние 20 тысяч все равно, что теперешние? Теперь это нужно считать в 50 тысяч!
– Гм… да! А он за «Онегина»-то много получил?
Я бухнул:
– Около трехсот тысяч.
– Ну, тогда, значит, – рассудительно заметил Сельдяев, – ему можно было за квартиру такие деньги платить.
Мы молча зашагали дальше.
– А вот этот дом – видите? Тут несколько лет тому назад произошла страшная драма: один молодой человек вырезал обитателей четырех квартир.
– Это сколько ж народу?
– Да около так… пятидесяти человек.
Он осмотрел фасад и спросил:
– В один день?
– А то как же?
– Этак, пожалуй, и не успеешь, если без помощников. За что же он их?
– Из мести. Они съели его любимую невесту.
Сельдяев качнул головой.
– Людоеды, что ли?
– Нет!! – отрезал я, дрожа от негодования. – Это был такой клуб, где ради забавы каждый день ели по человеку. И полиция молчала, потому что ей платили около трех миллионов в год.
– Рублей?
– Нет, фунтов стерлингов!!! В фунте – 9 рублей 60 копеек.
– Английские фунты?
– Да! Да!
Он улыбнулся краешком рта.