Аркади Мартин – Пустошь, что зовется миром (страница 59)

Махит посмотрела на Три Саргасс и пожала плечами, словно говоря: «Ну, что теперь?»

Три Саргасс поймала ее взгляд, выдержала: дикая напряженность и полуистерическое головокружение. Махит помнила этот взгляд. Так выглядела Три Саргасс после первого покушения на Махит, случившегося на ее глазах в посольских апартаментах Дворца-Восток. Как далеко отсюда! Смотри внимательно и делай, как я, – начали, словно сказала Три Саргасс.

Она сделала вдох, который расширил и ее узкую грудь, и живот: так дышат не только для произнесения слов, но и для чего-то более громкого. На выдохе она начала петь.

– В каждой клетке цветок химического огня, – пела Три Саргасс альтом чистейшего звучания, таким голосом зовут домой потерявшихся людей, основательным голосом, который слышен издалека. – Преданные земле, мы взойдем тысячью цветов – многочисленных, как наши дыхания за срок жизни. И мы вспомним наши имена и имена наших предков, и в этих именах расцветает кровь, которая тоже с наших ладоней…

То были тейкскалаанские погребальные стихи. Махит слышала их в самых различных вариантах – в декламации, в песне. Эти стихи она впервые прочла в учебнике в классе на станции, «химический огонь» и идея цветов из крови вызвали у нее недоумение. Но в таком исполнении она эти стихи никогда не слышала. Три Саргасс пела так, что их можно было принять за военную песню. Обещание. Вы пролили нашу кровь, и мы взойдем.

К тому же это было чертовски умно. Не гулкие вибрации инородцев, а вполне человеческая версия.

<Она показывает им, что мы можем говорить и у нас есть язык, – пробормотал Искандр. – Она более чем умна. Мастерский ход. Я понимаю, почему она стоит твоих расстроенных чувств>.

Три Саргасс жестикулировала одной рукой, приглашая Махит выйти вперед. Махит вышла, словно ее притащили на привязи – от жары у нее по-прежнему кружилась голова. Она подумала: как это переносят инородцы, насколько их это беспокоит, каковы климатические условия на их планете?.. Махит заняла место, которое сейчас казалось ей единственно правильным: встала так, чтобы Три Саргасс находилась слева от нее. Они вдвоем выстроились перед неразрешимой политической проблемой. Они – и призрак Двенадцать Азалии, словно эхо, имаго, которое никогда не будет существовать. Эта мысль оказалась сродни рыболовному крючку на губе – неожиданная, не отпускающая боль.

– Ты знаешь эту песню? – пробормотала Три Саргасс. Махит кивнула. Она довольно неплохо помнила слова. – Хорошо. Посмотрим, будет ли их рвать, когда и мы начнем производить гулкие волны.

Махит давно не пела ни с кем на пару. Поэзия была другим делом. Она могла читать, могла декламировать, но петь она не умела: не было ни привычки, ни склонности. Пение несло в себе странную интимность, неожиданную для Махит. Они должны были дышать вместе, должны были настроиться на одну частоту. Все это время инородцы смотрели на них, бесстрастно и оценивающе, а их убийственные когти спокойно висели по бокам. Их не рвало. Махит радовалась; она не хотела почувствовать прикосновения потенциально токсичного инородца к своей коже – а стояла слишком близко. Пахло от них, как от животных, и чем-то еще – сухим и растительным, такого она прежде не чувствовала.

Песня была долгой – похоронная поэма. Махит продолжала тяжело дышать, даже когда пение закончилось. Жар разрывал ее легкие, горло саднило. Она сделала глотательное движение, но слюны, чтобы смочить рот, не было.

Стоявший слева инородец произвел низкий напевный звук, каких Махит не слышала никогда прежде. Звук был металлический, машинно-плавный, как у синтезатора, но, очевидно, органический. От этого звука Махит испытала боль в груди, словно ее сердце бесконтрольно пустилось вскачь. Инородец с другой стороны подошел на два размашистых шага ближе к ним, и теперь она знала наверняка, как быстро колотится ее сердце, знакомый мгновенный приток адреналина и утробный страх. Она боялась упасть в обморок или закричать. Плечо Три Саргасс потерлось о ее плечо. Их обеих трясло.

<Прекрати. Успокойся. Если ты умрешь, то умрешь оттого, что эти ребята выпотрошат тебя, а не по какой другой причине>.

Искандр был ее бальзамом, ясным, безопасным местом в разуме, чем-то, принадлежащим ей… как и внезапный прилив дрожащего тепла, хлынувшего в ее тело. Имаго снова играл с ее эндокринной реакцией, но сейчас она испытывала благодарность за любое чувство, которое не было вызвано внешним воздействием.

Инородец прижал один из когтей к груди, аналог того, что сделала Три Саргасс. Потом показал себе за спину, хотя там не было совершенно ничего, на что можно показывать – ни тента, ни эскорта солдат. Потом он стал производить звуки. Почти осмысленные звуки, почти слова, по ощущениям Махит. Неистовые, отягощенные множеством согласных, восходящие по высоте звучания слоги, ни один из которых она не смогла бы сымитировать. Даже если бы попыталась их пропеть.

«Нужно было брать уроки пения», – подумала она и попробовала – как в самый первый раз, оказавшись в тейкскалаанском лингвистическом классе, – собственным ртом воспроизвести доносящиеся до нее незнакомые звуки.

Девять Гибискус никогда не умела ждать – поэтому-то она и стала пилотом «Осколка» в начале своей флотской службы. Пилоты «Осколков» выскакивали из боевых кораблей, поблескивающие, острые, как лезвие ножа, брызги стекла, они никогда ни мгновения не колебались и обычно до последней секунды не знали, куда и когда их пошлют. Никаких задержек, никаких усилий на подавление волнения, на то, чтобы остаться в предумышленной неопределенности до момента нанесения удара. Ей пришлось освоить этот навык. Она освоила его настолько хорошо, что стала капитаном, потом капитаном Флота, а теперь яотлеком. Но это не означало, что ей нравится такое положение дел.

Там, на Пелоа-2, находятся четверо ее подчиненных, а с ними агент министерства информации и варвар-дипломат, но четверо ее людей, первое и самое главное, сейчас либо подвергались потрошению инородцами (наихудший сценарий), либо получали солнечные удары от высокой температуры в ожидании начала переговоров (наилучший сценарий). А ей оставалось только ждать, ждать, пока ее разведывательные корабли не обнаружат какую-нибудь базу инородцев слева, где понемногу убивают людей Сорок Оксида, где смерть приходит за смертью, похороны за похоронами. Ждать, как ждет кадет-выпускник сообщения о первом назначении, ждать и смотреть, как больший из двух трехколечных кораблей угрожающе вращается на самом пределе их видимости с мостика. Меньший корабль отправился в систему Пелоа, как и ее собственный шаттл. Они сейчас пытались определить, с кем ведут переговоры – то ли с человекообразным видом, который имеет мотивацию, сходную с их, то ли с видом, которого мотивируют только две вещи: грабеж и насыщение желудка. Либо одно, либо другое… и этот вид имеет технические возможности, сравнимые с тейкскалаанскими кораблями или даже превышающие их.

Девять Гибискус ненавидела ожидание в подобных ситуациях. Поэтому она сделала то, что время от времени позволяла себе в бытность кадетом: убедилась, что на мостике в прямом и переносном смысле ничто не горит и, скорее всего, не будет гореть в течение ближайших двух часов – и отправилась в личное пространство Пчелиного Роя, чтобы ждать вместе.

На «Грузике для колеса» его личным пространством была адъютантская каюта – помещения, диаметрально противоположные ее каюте. Идея состояла в том, что если какое-то вражеское оружие застанет капитана в каюте, то адъютант, возможно, выживет и примет на себя ее обязанности. Девять Гибискус знала дорогу туда не хуже, чем в любую точку галактики. Кроме того, у нее были коды дверей, если только Двадцать Цикада снова не сменил их.

Он не сменил. Его дверь открылась для нее так, как если бы он и она были одним лицом, и в нос Девять Гибискус ударил запах зелени. Тот самый особенный запах, богатство растительной жизни, исключая цветы: лозы, сочные растения и все остальное, что Двадцать Цикада сумел убедить расти без помощи воды. Для своего сада он использовал собственный водный рацион и делал это еще с тех времен, когда они оба были кадетами. Никаких отходов, никаких излишеств. Не для ее Пчелиного Роя.

Так, во всяком случае, требовала его религия, но Девять Гибискус подозревала, что он так или иначе сделал бы это, даже если бы того не требовал от него культ гомеостата. В этом была сложность с Двадцать Цикадой: определять, где кончается преданность безусловно непопулярной религиозной практике и начинается личность. Если между этим вообще была разница.

Он сидел, скрестив ноги, на полу в середине каюты, вокруг его головы парил ореол голографического анализа, достаточно прозрачный, чтобы видеть зелень, ползущую по стенам на каждом отдельном изображении. Большинство из них представляли собой изображения известных ей корабельных систем, узнаваемых мгновенно, даже в зеркальном отображении. Показания энергопотребления и систем жизнеобеспечения «Грузика для колеса» из всего множества находились на своем обычном месте, приблизительно в футе над лбом Двадцать Цикады. Все остальное, что он хотел увидеть, могло поворачиваться вокруг центра, неподвижной точки, похожей на корону.