Аркади Мартин – Память, что зовется империей (страница 50)

– Скрывать от тебя что угодно – пустое занятие, – сказала Махит. Хотелось положить голову на стол, а то еще и постучаться об него.

Три Саргасс дотронулась до ее плеча – мимолетный успокаивающий жест – и пожала плечами.

– Я же твоя посредница. Технически мы и не должны ничего друг от друга скрывать. Мы над этим еще поработаем.

– А надо? – беспомощно спросила Махит и потом, когда Три Саргасс сумела довольно прилично изобразить лселскую улыбку с обнаженными зубами, а ее лицо, вопреки усилиям, эту улыбку отразило, спросила еще раз: – Так из-за чего технология считается аморальной? Ответь, если сама ничего не скрываешь.

– Мало что аморально, – начала асекрета. – Яотлек апеллирует к очень традиционной аудитории с простыми вкусами – закон, порядок и победные марши каждую весну. Но ведь в твоих имаго-аппаратах действительно есть что-то пугающее, Махит. Нам не нравятся устройства – или химикаты, – из-за которых человек способен на большее, чем без них.

– Ты же сдала имперские экзамены, верно? – спросил Двенадцать Азалия. – На способности.

Махит кивнула. Это было настоящим удовольствием после бесконечной череды экзаменов на имаго-способности; сплошь тейкскалаанские литература, история и язык, а их она учила для себя, из-за надежды, что однажды получит визу и посетит центр империи.

– Во многом мы есть то, что мы помним и пересказываем, – сказала Три Саргасс. – По чьему образцу себя создаем, по какому эпосу, по какой поэме. А неврологические усовершенствования – это жульничество.

– И при сдаче экзаменов ими пользоваться запрещено, – добавил Двенадцать Азалия. – Каждые несколько лет бывает скандал…

Махит было трудно приравнять имаго – комбинацию людей, сохранение навыков и памяти поколение за поколением – к жульничеству на экзаменах.

– Неужели все так просто? Жульничество – это, конечно, незаконно, но чтобы еще и аморально?

– Аморально быть тем, кому ты не можешь и надеяться подражать, – ответила Три Саргасс. – Например, носить чужую форму или произносить строчки Первого Императора из «Песни Основания» и в то же время планировать измену. Такие элементы сочетать неправильно. Вот откуда мне знать, что ты – это ты? Что ты вообще понимаешь, что пытаешься сохранить?

– А сами накачиваете мертвецов химикатами и не даете сгнить ничему – людям, идеям или… или плохой поэзии, которой у вас в достатке, даже с идеальной метрикой, – сказала Махит. – Уж простите, если я не соглашусь по поводу подражания. Тейкскалаан – это сплошное подражание тому, что уже давно должно умереть.

– Ты Искандр – или ты Махит? – спросила Три Саргасс, и показалось, что в этом-то и есть вся проблема: Искандр ли она? Без него?

Есть ли вообще такая Махит Дзмаре в контексте тейкскалаанского города, тейкскалаанского языка, пока тейкскалаанская политика заражает ее, словно несовместимый имаго, пускает в нее усики памяти и опыта, как какой-то быстрорастущий грибок?

– Насколько, Три Саргасс, широко тейкскалаанское понятие «ты»? – спросила она, как спрашивала еще до того, как все это заварилось.

Три Саргасс развела руками – напряженный, печальный жест.

– Сама не знаю. Более узкое, чем у станционников. У… большинства.

– Иначе трюк Один Молнии на «Восьмом канале» не сработал бы, – добавил Двенадцать Азалия. – Само предположение, будто Тридцать Шпорник не только пользуется населением ради собственных целей, но и что цели эти какие-то… оскверненные, ничтожные… Ведь любой, кому нужны дополнительные усовершенствования, явно не достоин быть императором…

– По-моему, – сказала Три Саргасс, – дело идет к гражданской войне.

И затем очень резко прижала руку к лицу, словно сдерживала слезы.

Двенадцать Азалия вывел Три Саргасс; Махит все еще слышала их голоса с кухни, как те мягко поднимаются и опускаются. Она никогда не видела Три Саргасс в таком расстройстве. Ни когда ее жизни угрожали, ни когда работа с Махит становилась нервной, досадной и тяжелой; ни даже после шока. Но она тут же посыпалась, как облученный металл, такая ломкая, когда ее умственная мощь выдала ответ, который Махит знала и так: Тейкскалаан на грани того, чтобы сожрать себя заживо.

Махит казалось, она может это понять – хотя бы по аналогии и своим стремлениям. Ей самой трудно это осмыслить – что Тейкскалаан вовсе не вечен, неразрушим, постоянен. А она – варварка, чужеродное тело, просто любит (правда ли? До сих пор?) литературу и культуру империи, для нее это не родина; для нее это никогда не было формой всего мира, как для Три Саргасс, – формой, правда, искажающей истину о мире, как тяжелая масса искажает вокруг себя ткань космоса.

Но слезы, капающие сквозь пальцы Три Саргасс, все равно ранили, и она была рада, что Двенадцать Азалия увел ее на кухню за водой и утешением, которое могут подарить только старые друзья. Ненадолго оставшись одна, она залезла во внутренний карман и выудила спасенные из апартаментов сокровища: свернутый в виде инфокарты листочек с новым сообщением со станции Лсел и имаго-аппарат Искандра.

Положила и то и другое на стол перед собой. Оба предмета не больше большого пальца: бледно-серебряный паук, хранивший всего Искандра Агавна, и тонкий серый цилиндр, запечатанный красным сургучом и красно-черными полосатыми ярлыками, обозначавшими внепланетное сообщение. Она осторожно провела ногтем большого пальца по воску, взрезала, чуть оттянула хрупкий красный завиток. Сургучная печать была скорее символической: сообщение очень просто открыть и снова незаметно закрыть, если так захочет какой-нибудь чиновник с почты. Печать метафорическая, и оставалось полагаться на тейкскалаанскую веру в приватность, право собственности…

И лселское шифрование.

Перед тем как развернуть сообщение до конца, она повторила движение ногтем, но теперь – вдоль металла имаго-аппарата Искандра, коснулась того, что касалось его. Таилось внутри него. Центральный прямоугольный чип – потускневший после того, как металл побывал в человеческом теле, – и длинные ножки-волокна, тянущиеся от уголков, фрактальные веточки, внедрявшиеся в спинной мозг. Заныло основание черепа, где находился ее собственный аппарат, – симпатическая боль.

И здесь лселское шифрование: никто не доберется до Искандра, закодированного в памяти аппарата вместе со всем своим знанием. Пятнадцать пропавших лет, доступа к которым у нее не было, даже когда Искандр в ее разуме функционировал бесперебойно. Как же она по нему скучала.

(Интересно, он бы ей понравился – человек, продавший Шесть Пути тайны Лсела? Она боялась, что да. Что его поступки не имели бы никакого значения – лишь бы снова обрести настоящего союзника.)

Махит надломила остаток сургуча на сообщении и прижала бумагу к столу обеими руками.

Увидела она совсем не то, что ожидала. О, выглядело-то сообщение правильно – в первую секунду, когда она опустила на него глаза. Абзацы, алфавит – лселский алфавит со всеми тридцатью семью буквами, одновременно шокирующе знакомыми и незнакомыми. И приветствие четко давало понять, что в этом абзаце применен ее собственный подстановочный шифр на основе тейкскалаанской грамматики. А волновал абзац ниже – с шифром, который она мало того что не знала, но и видела впервые.

Что ж, сама же сейчас надеялась на хорошее шифрование…

– Двенадцать Азалия? – позвала она на кухню.

– Да?

– У тебя есть словарь? А конкретно «Стандарт имперских глифов»?

– У всех есть «Стандарт имперских глифов», – ответила Три Саргасс. Почти и не угадаешь, что она плакала.

– Знаю! – сказала Махит. – Поэтому я его и выбрала – так есть или нет?

Двенадцать Азалия вернулся и пытливо всмотрелся в развернутую бумажку.

– Это твой язык? Столько букв.

– Ты так говоришь, будто в «Стандарте имперских глифов» не сорок тысяч глифов.

– Но алфавиты же должны быть простыми. По крайней мере, так нам рассказывают на обучении в министерстве информации. Погоди, я сейчас принесу.

Хотя бы словарь в наличии. Наверняка его можно купить в любом магазине, но какое облегчение, что не придется искать магазин. При нынешнем неспокойном состоянии Города.

Двенадцать Азалия со стуком положил книгу у ее локтя. В форме кодекса словарь занимал больше четырехсот страниц, на которых грамматика и глифы распределялись по табличкам.

– Зачем он тебе?

– Садись, – сказала Махит. – Смотри, как я раскрываю государственные тайны Лсела.

Он сел. Скоро появилась Три Саргасс – с красными глазами, – села рядом.

Было так странно – расшифровывать на публику, – но Махит теперь осознавала, что связала с этими двумя свою судьбу. Они остались с ней, защищают ее, идут ради нее на политические и физические риски. А кроме того, она же не рассказывает, как расшифровывать, – только с какой книгой. Много времени не понадобилось – она же сама написала этот шифр, знала, как его читать.

В первом абзаце назывался отправитель – Дарц Тарац. Махит почти удивилась тому, что сообщение – от советника по шахтерам, а не от Акнель Амнардбат из Культурного наследия. Но если за поломкой ее аппарата стоит Амнардбат, как гласили тайные послания от Декакель Ончу, если это она нанесла такой ущерб, то, возможно, Тарац… вмешался? Перехватил сообщение Махит и ответил лично?

Если она в это верит, значит, принимает за истину подозрения Декакель Ончу – подозрения, о которых не должна была знать. По идее, о предупреждениях Искандру не должен знать и Тарац. Он считает, что обращается к Махит Дзмаре, у которой может быть, а может и не быть доступа к Искандру Агавну, своему имаго, – но которая точно не знает, почему этого доступа нет. Если его нет. Возможно, это вовсе и не саботаж, а какая-то ее личная ошибка, не имеющая ничего общего с теми междоусобицами, что советники сейчас разыгрывают на расстоянии.