Арий Родович – Моя первая ночь с бароном. Я стану (не) первой 18+ (страница 3)

Сердце билось так громко, что казалось, его услышат за стеной. Я задержала дыхание и всё же подвела игрушку-заменитель ниже, позволив ему на миг коснуться лепестков. От неожиданности вырвался тихий всхлип, и я дёрнулась, но уже не могла остановиться.

Стыдно, ужасно стыдно. Но желание оказалось сильнее.

Я провела стиком по краю лепестков, и сразу почувствовала, как на его гладкой поверхности остаётся след влаги. Ещё раз, медленнее — и он намок сильнее. Хотелось, чтобы он пропитался полностью, чтобы скользил свободно. Каждый раз, когда я дразнила им бусинку, тело откликалось дрожью, и жар разливался всё глубже.

Пальцы второй руки нерешительно скользнули ниже — к моему потаённому входу. Лёгкое прикосновение вызвало во мне новую, острую волну желания, дыхание сбилось, и щеки вспыхнули жаром. Я не смела давить сильнее, только касалась, будто проверяла собственную смелость.

А стик продолжал всё быстрее намокать от моих лепестков, становясь тёплым и послушным в руке.

Я осторожно решилась на большее — кончик пальца вошёл в узкий проход. Жар смешался с тугой теснотой, от чего я сама застонала сквозь зубы. Медленно, не спеша, несколько раз — и тело чуть расслабилось. Я замерла, набравшись смелости, и ввела глубже.

Я задержала дыхание, но вскоре ощутила, что сидеть так неудобно. Движения были скованы, мышцы сводило, и удовольствия не хватало. С тихим стоном я убрала пальцы, положила стик рядом на постель и, поправив подушку, опустилась на живот. Подложила её под бёдра, так, чтобы тело чуть приподнялось. Новая поза дала больше свободы, и я тут же почувствовала, что стало легче — и жарче.

Одной рукой я вновь повела по лепесткам, собирая влагу, намокая всё сильнее. Стик оказался под рукой, гладкий и тёплый, и я снова провела им по цветку, дразня бусинку, оставляя влажные следы на его поверхности. С каждым движением он становился всё более скользким.

Вторая рука медленно вернулась к потаённому входу. Сначала один палец — туго, тесно, жарко. Потом другой. Я зажмурилась и прикусила губу, чувствуя, как мышцы сопротивляются и уступают. Лежать так оказалось удобнее: я могла двигаться плавно, глубже, пока тело привыкало.

Несколько минут я осторожно работала пальцами, позволяя телу привыкнуть к ритму. Каждый толчок отзывался сладкой волной, и вскоре я поняла: больше ждать не имеет смысла. Узкий проход уже принимал меня послушнее, мышцы стали мягче, и жар внутри требовал большего.

Я осторожно вынула пальцы, с тихим вздохом перевернулась на спину. Подушки остались под бёдрами, приподнимая таз, и поза стала ещё откровеннее, открытой. Я поднесла стик к возбужденным лепесткам, смазала ещё раз, проведя по бусинке — так, что из груди вырвался невольный стон.

Потом медленно повела ниже — к потаённому входу. Тепло и влага делали поверхность скользкой, и он скользнул по чувствительной коже, готовый войти. Я задержала дыхание, на миг зажмурилась — и осторожно надавила. Узкий проход сопротивлялся, но постепенно уступил, впуская внутрь холодную гладь.

Я выгнулась, одна рука потянулась к груди. Тяжёлая, налитая, она отозвалась болью и сладким толчком. Я сжала сосок сильнее, и на этом движении стик вошёл глубже. Тело дёрнулось, в голове вспыхнули искры. Я чуть подвела бёдра навстречу, и ритм пошёл сам собой — медленный, горячий, требовательный.

Каждое движение внутрь было шагом за грань. Каждое возвращение — обещанием большего. Я извивалась на простынях, выгибая спину, сжимая грудь, кусая губы, и чувствовала, как мир сужается до этих двух точек — крохотного предмета в потаённом проходе и моей бусинки, которую я дразнила второй рукой.

Стик продолжал входить и выходить, туго, горячо, я чувствовала, как мышцы обхватывают его. Движения становились всё смелее, всё глубже, и от этого жар расползался по телу. Свободная рука то хватала грудь, сжимала её, играла с соском, то скользила вниз — к лепесткам, к бусинке, где от малейшего прикосновения меня пронзало током.

Блаженство накрыло внезапно. Тело выгнулось, стик глубоко вошёл, пальцы сильнее прижали бусинку, и я застонала, не в силах больше сдерживать голос. Всё внутри сжалось, пульсировало, выплёскивая жар, и влага хлынула наружу, пропитывая ткань подо мной.

Я едва отдышалась, но не остановилась. Стик продолжал свой ритм, пальцы снова нашли бусинку, и вторая волна настигла меня быстрее первой — обжигающая, рвущая изнутри. Я вскрикнула громче, чем хотела, прижимая лицо к простыне, и позволила телу трястись, пока соки не стекали по бёдрам, делая подо мной всё насквозь мокрым.

Я ещё долго лежала, ощущая, как тело подрагивает от отголосков, как простыни и ткань подо мной пропитались насквозь. Стыд и сладость сплелись воедино — я никогда раньше не позволяла себе подобного. Но теперь… теперь всё было иначе.

Собравшись с силами, я поднялась. Кожа липла, волосы спутались, и было ясно: без душа снова не обойтись. Тёплая вода смыла остатки жара, вернула дыхание и чуть охладила мысли, но внутри всё ещё горело предвкушением.

Я долго перебирала платья. Казалось бы, какая разница? Всё равно их придётся снять. Но нет. Для меня это было впервые за много лет — выбрать одежду не ради удобства, не ради маскировки, не ради боя… а ради него.

Я сидела перед шкафом и смотрела на платья так, будто они были оружием. Каждое из них казалось испытанием. Раньше я никогда не задумывалась о том, как буду выглядеть для мужчины. Для боя — да, для тренировки — всегда. Но для мужчины… я ведь сама себе внушила, что это не про меня.

Пальцы перебирали ткань неуверенно, словно я боялась её испортить. Лёгкая, струящаяся, почти прозрачная на свету материя казалась слишком нежной для меня. Слишком далёкой от того, что я привыкла носить.

Я вспомнила, как несколько часов назад прижималась к подушке. Как сжимала её бедрами, как стыдилась даже самой мысли о том, что делаю. Сердце кольнуло. Я невольно провела ладонью по бёдрам, словно проверяя — не остался ли след. Стыд накрыл снова, но вместе с ним пришло другое чувство — желание. Сегодня ночью это желание должно стать реальностью.

Я подняла одно платье, примерила. Белое, слишком открытое. Сразу вспомнила, как дружинники смотрели на Ольгу, когда она проходила мимо в своей строгой юбке и белой рубашке. Их взгляды. Их искры. Я хотела таких же. Хотела, чтобы они наконец видели меня. Чтобы не как друга, не как воина — как женщину.

Но важнее всех был он.

Аристарх.

Я прикоснулась к груди, представив, как его взгляд задержится именно там. От этой мысли кожа загорелась.

Я выбрала другое платье, более мягкое, пастельное. Посмотрела в зеркало. В отражении — женщина. Настоящая. Но губы дрогнули: «А вдруг он не посмотрит? А вдруг не заметит?» Я поправила ткань на талии, провела ладонью по бедру. Ткань подчёркивала изгибы, но я всё равно сомневалась.

«Хватит, — сказала я себе. — Больше никаких мутаций. Никаких чудовищ. Теперь я буду тратить деньги на другое. На платья. На украшения. Чтобы нравиться. Чтобы смотреться. Чтобы он всегда смотрел только на меня».

Я резко расправила плечи, встретилась с собой в зеркале.

Кожа была бархатной. Линии тела — женственными. Лицо — ровным, без уродства. Я долго гладила щёку, плечо, талию — не эротично, а как бы проверяя: это действительно я? Мне ли принадлежит это тело?

И впервые за много лет я позволила себе улыбнуться.

Я открыла нижний ящик комода и на мгновение растерялась. Бельё. Смешно, но именно его я не покупала годами. Зачем воину кружево? Зачем «тайна под платьем», если ни один взгляд не задерживается на тебе дольше пары секунд? Я перебирала ткань пальцами осторожно, будто могла порвать одним неловким движением. Гладкая чашечка — слишком строгая. Кружево — слишком дерзко? Я хмыкнула самой себе: «С каких пор я боюсь дерзости?»Я выбрала комплект попроще — мягкий, послушный, тот, что не будет спорить с платьем. И всё же добавила тонкую подвязку: невидимую миру, но видимую мне. Маленький секрет. Маленькая победа.В голове всплыло когда-то услышанное от портнихи: «Бельё — это не для чужих глаз. Это для того, чтобы ты сама вспомнила: ты — женщина». Я провела ладонью по талии, поправила ленту и поймала себя на улыбке шире прежней. Похоже, это и было моё новое оружие — тёплое, тихое, без стали и крови.

На тумбе стояли три маленьких флакона. Когда-то подарки, больше — пыльные памятники тому, чем я давно перестала быть. Я открыла первый — тяжёлый, вечерний, с терпкой нотой, словно шёл бы к маске и алому бархату. Нет. Второй — сладкий, липкий, как чужая улыбка. Тоже нет.Третий пах свежестью после дождя. Травой, влажным камнем, чистой кожей. Не скрывая, а подчёркивая. «Пусть он запомнит именно это», — подумала я. Не запах боя, не пот стали, не кровь. Меня. Я коснулась запястий, впадинки под горлом. Представила, как он вдохнёт — и узнает. И потом — всегда узнает. По этому тихому следу, тоньше нити Эхо.

Я отступила от зеркала на шаг и вдруг — совершенно по‑детски — попыталась сделать па. Поворот корпуса, лёгкий поклон, разворот бёдрами. Как меня учила мать: «Не торопись. Пускай ткань говорит за тебя».Смешно, но ступни сами нашли забытые движения. Я поймала край юбки пальцами, повела по дуге — и ткань послушно легла, подчёркивая линию бедра. Ничего особенного. Но в этом «ничего» вдруг оказалось всё: я снова умела быть не только быстрой и сильной, но и мягкой.Прижала ладонь к сердцу. «Смотри на меня, — прошептала отражению. — Сегодня смотри только на меня».