Аристарх Риддер – Учитель. Назад в СССР (страница 4)

— Пиджак… — я уставился на отражение — Пиджак — это хорошо. В пиджаке могут быть документы. Пусть морда другая, но имя-то я не мог себе выдумать, — бормотал, обхлопывая себя по вполне приличного клифта в поисках карманов.

Карманы оказались на месте. Я сунул руку во внутренний, надеясь на то, что вместо документов не вытащу какого-нибудь кролика. Сразу станет ясно, что глюки продолжаются, я вернусь в салон, усядусь на сове место, усну и проснусь уже в нашей местной больничке. Пусть даже в реанимационной палате, но проснусь в своём кряжистом теле, с мозолями на ладонях, с пожелтевшими от табака зубами, с седым бобиком на голове.

Пальцы нащупали прямоугольное нечто, совершенно непохожее на кролика. Ладно, была не была. Семь бед, один ответ. Быть или не быть. Курочка по зёрнышку… Так, Саныч, это из другой оперы! Вдох-выдох. Выдох — сдох. Сдох? Нехорошая мысль, отставить!

«Хорошо бы Уставчик почитать», — мелькнула мысль. Но в руках оказался простой советский паспорт с обложкой тёмно-зелёного цвета. С фотографии на меня таращился молодой пацан с тощей шеей, с перепуганными глазами.

Ещё одним документом оказался военный билет. «Молодец, в армии служил», — мысленно похвалил я. Хотя в советское время от армии редко косили. Не служил, значит, не мужик.

С военного билета смотрел тот же парнишка, но уже обритый наголо. Егор Александрович Зверев. Зверь, стало быть.

Зверев, Зверев… Не знаю никого с такой фамилией. Откуда она взялась в моей голове? Я уткнулся лбом в прохладное стекло, прикрыв глаза. Какие-то чересчур правдоподобные галлюцинации получаются.

— Товарищ, с вами всё в порядке? — раздался строгий женский голос после аккуратного стука в дверь.

— Да… — сиплым голосом отозвался я.

— Не задерживайте, товарищ, — требовательно велела женщина, судя по всему, бортпроводница.

— Да-да, выхожу, — пробормотал я, сунул документы в боковой карман и наткнулся на хрусткую бумагу.

Хотел было достать, посмотреть, что ещё нашёл, но в двери снова постучали. Я ещё раз ополоснул лицо и вышел. В туалет тут же просочилась недовольная мамаша с девочкой-толстушкой в кудряшках, перепачканная шоколадом. Дверца хлопнула, громко выражая недовольство женщины.

— Товарищ, с вами точно всё в порядке? — уточнила девушка в униформе советской авиации.

— Да-да, спасибо, — пробормотал я.

«Товарищ… надо же… Не припомню, когда меня так называли в последний раз».

Я вернулся в салон, молча закинул саквояж соседки на верхнюю полку. Кивнул, принимая благодарное «спасибо», протиснулся на своё место, закрыл глаза и затихарился, пытаясь переварить найденные документы и прочую абракадабру вокруг меня.

Синеглазка немного повозилась в своём кресле, но всё-таки постеснялась заговорить со мной. Вздохнула и затихла. Видимо, специально ждала меня, чтобы познакомиться. Или просто недовольный мужик с усами отказался ей помочь. Ну да ладно, это дело десятое. Тут бы со своей головой разобраться, куда там с чужими мыслями и чаяньями.

Так, Саныч, если предположить в порядке бреда, что всё вот это не бред: салон самолёта ТУ-104, девушка в сарафане по моде моей юности, дама с халой на голове, пацанёнок с пожарной машинкой образца чёрт знает какого советского года. Тогда что это? Жизнь после смерти? Фантазии умирающего мозга?

Я таки утонул, спасая Тёмыча из реки? Или всё-таки сердце прихватило и сдох уже на берегу, перепугав пацанёнка? Интересно, кто возьмёт на себя поминки? Военкомат? Или соседки? Эх, Валентина Сергеевна расстроится, у нас с ней только-только шуры-муры обрисовались, а я взял и сбежал практически из-под венца. Хотя какой там венец в нашем-то возрасте…

Возраст.

Я открыл глаза, положил рук на колено и стал её незаметно разглядывать, чтобы соседка не сочла меня за совсем уже сумасшедшего. Чужое тело, тут ошибки быть не может. Руки крепкие, молодые, да и кость, структура другая. У меня кость шире и загар огородный. А тут явно интеллигент в каком-то поколении. Хотя в армии служил, уже не безнадёжно.

Так, Саныч, стоп. Ты чего, серьёзно решил, что вот это вот всё — реальность? Новая, странная, но реальность? Я завис, внимательно вглядываясь в лица людей, в детали салона, покосился соседку, хотел поинтересоваться, какой нынче год, но передумал. Не хотелось сойти за пьяного или сумасшедшего. Если я действительно попал, не стоит портить первое впечатление о себе.

Машинально похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Пачку не нашёл, зато вспомнил, что в кармане остались ещё какие-то бумаги. Вытащил документы, аккуратно переложил во внутренний карман пиджака, следом потянул что-то толстое.

Оказалось, в кармане лежали два конверта, на обоих не было ни адресов, ни имени отправителей, красовалось только одно имя «Егору». Вернул один в карман, второй конверт оставил. Развернул бумагу и первым делом посмотрел в конец письма, чтобы узнать имя автора.

Что, мать его? Какой год? Первое августа шестьдесят седьмого? Почему не семьдесят восьмой? Или не восьмидесятый? Каюсь, грешен: почитываю на досуге истории про попаданцев, которых занесло назад в прошлое, в Советский Союз. Или всё-таки это какой-то глобальный розыгрыш? Но кому понадобился военный пенсионер, чтобы так полномасштабно и дорого шутить? Шутка — это, конечно, хорошо. Смех, говорят, жизнь продлевает. Правда, в основном тем, кто смеётся. Шутники обычно долго не живут.

«М-да… родители у Егора те ещё жуки», — скривился я, дочитав первую записку до конца. Батя у парнишки, похоже, пендитный зануда, как один из моих бывших летёх. Все-то у него по полочкам должно лежать, чистенько и аккуратненько, на своих местах, да так ровненько, что аж скулы сводит. Ничего, после двух месяцев в горах перестал морщиться.

А тут на-ка, родному сыну вон какой официоз задвинул: «Твои родители: Александр Еремеевич Зверев и Светлана Николаевна Зверева, 1. 08.1967 г.». Боялся, что сынуля с горя позабудет, как отца-матушку зовут?

Сунул записку в конверт, убрал письмо в карман, достал второе. Ну-ка, поглядим, это от кого? Ого, у Егорки ещё и невеста есть. А, нет, была. И тоже из породы стяжателей. Не повезло парню с семейством. А Зверев-то младший идейный, выходит.

Я задумался, перебирая в голове фразы из двух писем. В процессе чтения как-то незаметно мысли успокоились, включился анализ, и хотя я всё ещё не верил до конца в новую реальность, но мозг сам начал подстраиваться под окружающую новую действительность. Собственно, что я теряю? Самолёт либо приземлится, и я окажусь в Советском Союзе образца тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Либо я проснусь на больничной койке, парализованной развалиной, за которой некому будет ухаживать. Лучше уж назад, в прошлое.

С этими мыслями я снова достал письмо от родителей и принялся более внимательно его перечитывать.

Глава 3

'Здравствуй, сын.

Надеюсь, дела твои в полном порядке, несмотря на твой идиотский поступок. Мой начальник, который устраивал твою судьбу, Иван Николаевич Терентьев, не оценил твой отказ. Твоя мать слегла с приступом тахикардии, когда узнала, что ты отказался от престижного места в столичной школе ради каких-то идиотских мечтаний, деревенских оборвышей. Не подозревал, что мы вырастили такого идейного комсомольца, у которого в голове вместо настоящей жизни партийные лозунги.

О чём ты только думал? Из-за твоей безалаберности у меня на работе образовались проблемы.

Для нас с матерью ты долгие годы был сыном, о котором не стыдно говорить в обществе, которым принято гордиться. Отличник, спортсмен, комсомолец. Мы вкладывали в тебя столько сил, денег, усилий. Лучшие книги, лучшая кола, престижный ВУЗ. Видеть тебя среди лучших из лучших — это дорогого стоило. Мы рассчитывали обрести в твоём лице крепкий тыл в старости. Ты плюнул нам в лицо своим решением. Нам стыдно смотреть знакомым в глаза.

Времена героических подвигов и поступков прошли. Теперь каждый сам за себя. Жаль, что ты этого не понимаешь. Подумай, сын. Что ты можешь дать своим родителям? Своей семье? Впрочем, семьи у тебя тоже не получится. Ни оно достойная женщина не выйдет замуж за нищего деревенского учителя.

Не думал, что вырастил такого идеалиста. Верить в коммунистические лозунги и жить, руководствуясь подобной глупостью, — разные вещи. Разочарование — вот что ожидает тебя в конце пути, когда ты осознаешь всю глупость своего поступка. Ты думаешь, что сможешь изменить мир, но на самом деле ты просто потеряешь время, которое мог потратить на карьеру.

Мы с матерью больше ничем не можем тебе помочь. Ты взрослый человек. Теперь ты сам несёшь ответственность за свои решения и поступки.

Твои родители:

Александр Еремеевич Зверев и

Светлана Николаевна Зверева,

08.1967 г.

p.s. Я надеюсь, что ты всё же пересмотришь свои приоритеты и вернёшься на правильный путь'.

«М-да, не родители, а золото с изумрудами вперемешку… стяжатели, чтоб их», — посочувствовал я парнишке. Им бы радоваться и гордиться: пацан огнём горит, за страну болеет. А эти… Знавал я таких уродов. Они первые страну продали, растянули на кусочки.

И ведь что хуже всего: на людях эти, даже не знаю, как их назвать, персонажи, всегда были в первых рядах, всегда горели энтузиазмом и буквально сыпали идеологически выверенными лозунгами. Но вся эта маскировка сползала с них, едва они и им подобные оказывались на своих кухнях.