Аристарх Риддер – Настоящий американец 6 (страница 2)

Ну а что? Кто в здравом уме будет сейчас вот так спокойно пить бурбон на яхте посреди Средиземного моря?

Я перевернул страницу. Он точно спятил! Ещё и это!

На втором снимке Джон жал руку невысокому плотному человеку в тёмных очках. Терраса, белые стены, солнце, оба улыбаются, причём Джон — во все тридцать два, с той самой мальчишеской лёгкостью, от которой домохозяйки в Огайо роняют утюги.

«Сенатор Джон Ф. Кеннеди и г-н Аристотель Онассис, фактический владелец Монако».

А вот тут газетчики ничего не преувеличили, наоборот, очень точно расписали расстановку фигур на шахматной доске Лазурного берега. Аристотель — самая большая лягушка в тамошнем болоте: контрольный пакет «Морского общества купаний», а это казино Монте-Карло, «Отель де Пари», «Эрмитаж», спортинг-клуб и пляж. То есть всё, на чём в этом карликовом государстве можно заработать хоть цент. Князю Ренье остались флаг и гвардия.

Он даже Грейс Келли подложил под князя, чтобы тот был обложен со всех сторон, что твой медведь. Причём сначала грек сватал ему Мэрилин, совершенно всерьёз, через очень серьёзных людей. Мне об этом сама Мэрилин и рассказывала, посмеиваясь: к ней подкатывал Гарднер Каулз, тот самый, что владеет «Лук», позвал к себе домой и спросил, не хочет ли она стать княгиней.

Вот чёрт. Опять от мыслей о Мэрилин настроение испортилось.

А теперь самое интересное. Два года назад министерство юстиции США предъявило этому улыбчивому греку обвинение в сговоре с целью обмана правительства: излишковые военные танкеры разрешалось покупать только гражданам Штатов, а он скупал их через подставных лиц. Взяли в Нью-Йорке, оформили по всей форме и откатали пальчики, как последнему бутлегеру. Откупился только в декабре: семь миллионов штрафа плюс обязательство строить на американских верфях. Девять месяцев прошло, чернила высохнуть не успели. И это я ещё не считаю Госдепартамент, который его не переносит после саудовской истории.

Излишковые Т2 через подставных лиц. Я перечитал абзац ещё раз, уже без всякого веселья. Через месяц с небольшим мне самому предстоит брать эти самые Т2 — правда, не в собственность, а в тайм-чартер, и через людей, которые ни в одной бумаге со мной не связаны. Разница между мной и греком, если честно, только в дате.

Ну и в том, что у Феликса в отчёте про этого улыбчивого грека написано чёрным по белому: мэйджоры после саудовской истории его судов не берут, и половина флота стоит без работы. Крупнейший свободный тоннаж в мире — и он стоит. Сидит человек на террасе, улыбается в объектив и не знает, что через пять недель за каждую его ржавую коробку будут драться, а ставки уйдут вверх не на проценты, а в разы. Я знаю. Феликс, судя по формулировкам, догадывается. Значит, разговаривать с греками надо раньше, чем греки проснутся.

И вот с этим человеком будущий президент Соединённых Штатов жмёт руку на солнышке, широко улыбаясь прямо в объектив.

Интересно, сколько клизм с патефонными иголками поставил сыну старый хрыч Джозеф? И, разумеется, не за то, что мальчик уступил в финале всеамериканского собачьего конкурса. Эдлай — клинический идиот, теоретик-идеалист, и выставлять такого против Эйзенхауэра даже не смешно, а жалко. Так что то, что Джон в этом фарсе не участвует, — хорошо, да.

Вернее, отлично. Джозеф в партии человек влиятельный, и после разгрома, который наш президент устроит Эдлаю в ноябре, старик всё подаст правильно: у демократов сложится дружный консенсус насчёт того, кто виноват и что теперь делать, и претензий к Кеннеди не будет ни у кого.

А вот за яхту и вот за эту фотографию должно было прилететь по полной. Тем более что сам старик сидел там же, в паре бухт, в Кап-д’Антибе, и мальчик к нему заезжал перед выходом в море.

И это ещё не всё. Двадцать третьего августа Жаклин Кеннеди увезли из дома её матери в Ньюпорте с кровотечением. Экстренная операция, девочка родилась мёртвой. Ребёнку даже имени не дали. Миссис Кеннеди в трауре, и, я слышал, она очень хотела этого ребёнка. А мистер Кеннеди — на яхте.

У постели Джеки сидел не Джон, а Бобби. Хороший парень, кто бы спорил. Но он не муж, а брат мужа, и это видит вся Америка, от Мэна до Калифорнии. Это просто, вашу мать… фиаско.

И теперь понятно, зачем газета вытащила августовские снимки именно сегодня. Загорелый счастливый сенатор с бокалом на палубе — и на соседней полосе его жена, которую в это самое время увозили в операционную. Такие полосы просто так не верстают.

Бедная Джеки. Зачем ей всё это?

Хотя… может, оно и к лучшему, что Джон на самом деле вот такой. Выборы через четыре года он в любом случае выиграет, и я в любом случае буду одним из его основных кошельков. А Ришелье при Людовике, какой он там был по счёту, — это, если разобраться, чуть ли не лучшая позиция в государстве.

Я сложил газету и пошёл к лифту, наверх, переодеваться. Айзек, попавшийся навстречу, раскланялся так, будто это он самолично облил меня кофе. Швейцар издалека тронул фуражку. И всем им было решительно всё равно, что постоялец идёт через мраморный холл в одной рубашке.

Вот же не думал, что буду так хорошо разбираться во всём этом голливудском и светском паноптикуме.

Куда ты залез, Фрэнк? — подумал я с каким-то весёлым отчаянием. Ведь мог бы сидеть себе спокойно в апстейте и крутить гайки вместе с Шелби, Билли и остальными ребятами. Но нет. Голливуд, политика, а скоро и вообще…

Знаете, кто выглядел максимально представительно в Москве года этак семидесятого? Швейцар ресторана «Прага». А кто мог с ним поспорить? Его коллега из «Арагви». А кто был категорически не согласен и готов поставить на это всю получку? Правильно, швейцар «Метрополя».

Эти сурового вида мужчины буквально сочились торжественностью и пафосом. Ещё бы! Они стояли на страже пищеварения и хорошего настроения самых достойных! Кто ещё, кроме достойных, может вот так запросто всунуть швейцару в карман червонец, а то и два, просто за то, чтобы войти в один из самых намоленных храмов московского общепита?

И все трое, я уверен, безусловно отдали бы должное Армандо, идейно близкому собрату, лифтёру отеля «Боссерт». Было ему за шестьдесят, ростом он был мне по плечо, лысина шла ровным кругом от лба к затылку, а форму с золотым галуном на обшлагах и стоячим воротничком он носил с таким видом, будто под ней скрывался как минимум отставной адмирал.

Но на этом сходство заканчивалось, потому что вместо подобающей такому важному человеку торжественности на лице у Армандо была улыбка. И я уверен, что искренняя.

— Доброе утро, мистер Уилсон.

— Доброе, доброе, Армандо, — ответил я и по привычке добавил номер этажа. Совершенно излишне, надо сказать: Армандо и без этого знал, что у мистера Уилсона номер на четырнадцатом.

Дуб, латунь по углам, ковёр на полу, зеркало на задней стенке — чтобы дама успела поправить шляпку за те полторы минуты, что кабина идёт снизу доверху.

Всё это, впрочем, было декорацией, подобранной под холл, чтобы постоялец не заметил разницы, а за дубом стояла машина, поставленная года три или четыре назад: двери сходились сами, ползунок над ними отсчитывал этажи белым огоньком, и ехала кабина ровно, быстро и без единого рывка, потому что никакой человек так вести её не умеет.

То есть Армандо был здесь совершенно не нужен. Он нажимал кнопку с цифрой и вторую, закрывавшую двери, и на этом его участие в перевозке людей заканчивалось. Точно так же, как и швейцары «Праги» и «Арагви» ничего не производили, кроме собственной значительности. Но человека, который платит за номер в этом здании столько, сколько платит он, нельзя оставлять наедине с кнопкой, а можно и нужно доставлять наверх, и вот для этого держат Армандо.

Хотя вообще-то настоящая его работа была совсем в другом, и я в этом убедился секунд через десять.

Двери сошлись, огонёк пополз вправо, и старик обернулся ко мне, оглядел с ног до головы и всплеснул руками.

— Кто это вас так, мистер Уилсон?

— Моника.

— Да что вы говорите, — он даже развернулся ко мне всем корпусом, забыв про свои кнопки, до которых кабине не было никакого дела. — Она же умная и ловкая девочка. На неё это совсем не похоже.

Расстроился он всерьёз, потому что дальше заговорил уже не со мной, а сам с собой, покачивая головой:

— Ой, будут у неё теперь проблемы. Ой, будут.

— Не будут, можешь не переживать. Я уже поговорил с этим вашим воздушным шаром во фраке. С Айзеншписом. Предупредил, чтобы он её не трогал.

Армандо расплылся так, что глаза у него исчезли совсем.

— Мистер Уилсон, вы сама доброта! — начал он, но на середине фразы до него дошло остальное, и он захрюкал, по-стариковски, с присвистом, держась за живот. — Воздушный шар во фраке… Воздушный шар! А ведь действительно! Он же вот так вот идёт по холлу, — Армандо оторвался от кнопок и показал руками нечто круглое, плывущее по воздуху, — и не идёт даже, а несётся, ей-богу, как будто его снизу поддувают. Ох, не могу. Я парням расскажу, они его двенадцать лет описать не могут, а вы за одно утро.

Огонёк добрался до края, кабина встала, и двери разошлись сами.

— Ваш этаж, мистер Уилсон. Хорошего дня.

— И тебе, Армандо. Ещё увидимся.

— Конечно, мистер Уилсон.

Наверху было тихо и светло: ковёр глушил шаги начисто, а из окна в дальнем конце коридора в этот час било солнце, так что идти приходилось прямо на него.