Арина Велер – Верить Вере (страница 19)

— Тогда можно не спешить.

После этого они действительно не спешили. Именно это потом Максим будет вспоминать как доказательство её живости: Анна не пыталась сделать всё правильно. Она могла остановиться посреди поцелуя, чтобы снять кастрюлю с плиты. Могла вернуться и вспомнить, что не выключила воду. Могла прислониться лбом к его плечу и сказать, что у неё дрожат колени, хотя ничего ещё, по сути, не произошло.

В ней было столько сбивчивого, человеческого, непоследовательного, что он тогда почувствовал себя спасённым.

Они ели остывшие овощи из одной тарелки. Потом Анна поставила тарелку на пол, села рядом с ним на диван, поджав ноги, и положила голову ему на плечо так естественно, словно делала это много лет. Он провёл пальцами по её волосам, сначала едва касаясь, потом смелее, когда она закрыла глаза и подалась к его руке. Волосы пахли шампунем, краской и вечерней улицей.

— Ты сейчас опять думаешь? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Да.

— О чём?

Он посмотрел на их отражение в тёмном окне: две фигуры на диване, очень близкие для людей, которые ещё утром могли сделать вид, что просто нравятся друг другу.

— О том, что мне спокойно, — сказал он.

Анна не ответила сразу. Потом взяла его руку, положила себе на живот поверх тонкой футболки и накрыла сверху своей ладонью.

— Тогда не двигайся, — сказала она. — Пусть побудет.

И он не двигался. Наверное, именно этот момент Вера просила найти. Не самый страстный. Не самый яркий. Просто женщина рядом. Её дыхание под его ладонью. Старый диван. Остывший ужин. Презентация на погасшем планшете. Покой, который не нужно заслуживать.

Позже, глубже в ночь, всё стало ближе. Не сразу. Не как сцена, которую заранее ведут к финалу. Анна сама потянулась к нему снова, но перед этим спросила, можно ли погасить лампу: ей «чересчур видно собственную храбрость».

Он тихо засмеялся, поднялся, выключил свет. Комната осталась в полумраке от уличного фонаря. Темнота смягчила черты. Лицо Анны стало серьёзнее, глаза темнее, жесты честнее.

Она стояла у дивана босиком, неловкая, смущённая, в своей серой футболке, внезапно более тонкой, чем любое вечернее платье. Максим подошёл, но не коснулся сразу. Они смотрели друг на друга так долго, что обычное желание успело стать чем-то большим и более хрупким.

Потом Анна взяла его руки и положила себе на талию.

— Так проще, — сказала она.

— Что проще?

— Не убегать.

Он притянул её к себе. В этот раз поцелуй был другим. Без смеха. Только дыхание, всё более сбивчивое, и её пальцы: сперва на груди, потом выше, к шее, потом в волосах. Максим чувствовал, как она меняется в его руках. Не играет роль. Не становится другой. Раскрывается изнутри, иногда пугаясь собственного отклика, иногда становясь смелее него.

Он целовал её медленно. В висок, в угол губ, в шею, туда, где пульс бился быстро и упрямо. Анна вздрагивала от некоторых прикосновений так неожиданно, что он каждый раз останавливался, а она шептала: «Нет, не из-за этого», — и тянула его обратно.

В её теле была не инструкция. Разговор. Иногда согласие было в руке на его плече. Иногда в коротком смешке. Иногда в том, как она закрывала глаза и прижималась лбом к его щеке.

Он не помнил, кто первым снял с него футболку. Помнил её пальцы у застёжки часов. Анна раздражённо выдохнула, когда ремешок не поддался, потом рассмеялась себе под нос. Этот смех ударил сильнее любой отточенной соблазнительности. Она боролась с маленькой вещью не вовремя, в минуту, когда можно было быть красивой, плавной, уверенной.

А была живой. Немного злой на часы. Немного смущённой собственной неловкостью.

— Не смейся, — сказала она.

— Я не смеюсь.

— Врёшь.

— Да.

Она подняла глаза. В них смешались раздражение, желание и нежность. Максим наклонился и поцеловал её ладонь, всё ещё державшую его запястье.

Анна замолчала. Сразу. Без той паузы, которая потом будет пугать. Это молчание было другим: горячим, полным, до испуга открытым от того, что простое движение оказалось таким бережным.

— Вот так не надо, — сказала она тихо.

— Почему?

— Потому что после такого я становлюсь глупой.

— Мне нравится.

— Тебе пока нравится.

Он не спросил, что значит «пока». В ту ночь они ещё долго не торопились.

Близость с Анной была неровной, дышащей, без резкости и безупречности. Всё время что-то происходило не по плану: плед сползал на пол, она смеялась не вовремя, потом становилась совсем тихой; он задевал локтем край стола, она шептала что-то невнятное ему в плечо, потом просила подождать, хотя сама тянула ближе.

Их тела не знали друг друга заранее. В этом незнании было больше доверия, чем в уверенном совпадении.

Максим помнил не картинку наготы. Тепло кожи под ладонями. Сбитое дыхание у уха. Влажные волосы, прилипшие к щеке. И как Анна вдруг сказала его имя: растерянно, сама удивившись звуку.

Именно тогда он впервые подумал: настоящая. Не вслух. Как телесное облегчение.

Потом они лежали в темноте так близко, что не могли смотреть друг на друга полностью. Анна водила пальцем по его предплечью, рисуя непонятные линии.

— Что ты делаешь?

— Запоминаю.

— Рисуешь карту?

— Нет. Карты нужны, чтобы вернуться. А я пока не ухожу.

Он не знал, что ответить. Анна приподнялась на локте. В полутьме её лицо было мягким, усталым, незнакомым после близости.

— Ты сейчас испугался? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Да.

— Хорошо.

— Что хорошего?

Она легла обратно, уткнулась носом ему в плечо.

— Значит, не только я.

Он обнял её. И тогда точно было спокойно.

После первой близости ему не хотелось ни уезжать, ни включать телефон, ни говорить умные вещи, ни оценивать, как всё прошло. Он просто лежал рядом с ней в чужой квартире и слушал: за стеной кто-то двигал стул, в батарее булькала вода, Анна дышала неровно. Не подстраивалась под него. Не старалась звучать красиво даже во сне.

Неровное дыхание. Вот что он тогда любил. Не голос. Не кожу. Не смех. Неровность.

Максим открыл глаза. В кабинете было темно. Только экран ноутбука светился перед ним, и на экране Анна всё ещё стояла на мосту, смеясь в ветер.

Он не сразу понял, что у него дрожат руки. Не сильно. Достаточно, чтобы не попасть пальцем по нужной клавише с первого раза.

Он должен был записать всё для Веры. Не красиво. Точно.

Но чем точнее он вспоминал Анну, тем меньше понимал, как потом смог усомниться. Или наоборот. Тем яснее видел, почему усомнился именно в ней.

С Анной он впервые испытал облегчение сильнее страсти. Облегчение страшнее желания: его труднее потерять и труднее простить себе, если оно оказалось ошибкой.

Телефон снова вспыхнул.