Арина Велер – Верить Вере (страница 16)

— И ещё.

— Да?

— Не пишите Инге сегодня ночью.

Максим замер.

— Почему вы решили, что я собирался?

— Вы весь вечер смотрите на телефон так, будто он виноват.

Он хотел ответить резко.

Не вышло.

— Это уже не ваше дело.

— Конечно. Но вы принесли мне четыре женские истории. Пятая ещё живая. Не превращайте её в материал раньше времени.

Пятая.

Инга.

Ещё живая.

Эти слова задели.

— Вы защищаете и её?

— Я защищаю вас от привычки ломать то, что можно оставить в покое.

Максим долго смотрел на неё.

Вера не отвела взгляда.

Разговор закончился, но тело ещё не получило разрешения уйти. Он почувствовал запах её свитера: бумага, горький кофе, слабая пыль от старого шкафа. Если духи и были, то очень тихие.

— Спокойной ночи, Максим, — сказала она.

Он вышел.

На улице было сыро и темно. Машины шли по бульвару, глухо шуршали шины. Максим дошёл до машины, но не сел сразу. Постоял у двери, глядя на мокрое стекло. В нём отражались старый дом, его лицо и выше — тёплый прямоугольник окна.

Телефон лежал в кармане тяжело.

Инга не писала.

Он чуть не написал сам.

Потом вспомнил голос Веры: «Пятая ещё живая».

И убрал телефон.

Машина узнала его и мягко вспыхнула фарами.

В салоне ожил женский голос, предлагая маршрут домой. Максим хотел отключить звук, но не сделал этого.

— Домой? — спросила система.

Он сидел в темноте, держал руки на руле и думал об Анне, о черешне, о паузе, которая могла ничего не значить, и о Вере, державшей его страх в папке с аккуратной надписью.

— Нет, — сказал Максим.

И назвал адрес офиса.

Домой ему по-прежнему не хотелось.

А возвращаться к живым женщинам он пока не умел.

Глава 3. Черешня

Вера попросила его вспомнить последний момент, когда рядом с Анной ему было спокойно.

Не счастливо, не возбуждённо, не интересно.

Спокойно.

Она сказала это у двери своего офиса, уже отпуская его в ночь. Максим кивнул сразу, быстрее, чем стоило. Он устал спорить. Но в машине, по дороге в офис, понял: просьба тяжелее всех вопросов о паузах, фотографиях и датах.

Странности помнились легче.

Страх любит ясные места. Секунду. Слово. Взгляд. Руку, внезапно ставшую неподвижной. Он возвращает человека туда снова и снова, пока обычный вечер не начинает выглядеть уликой.

Покой держался иначе. Он не кричал из памяти, не требовал защиты. Просто был, пока его не разрушили. Потом уходил тихо. Чтобы найти его, приходилось копать себя глубже, чем хотелось.

Максим вернулся в офис, хотя ехать туда было незачем.

В здании оставались только охрана и ночной свет. На ресепшене мужчина поднял глаза от телефона, узнал его и сразу сделал вид, что приезд руководителя в одиннадцать вечера не требует удивления.

Лифт поднял Максима на двадцать первый этаж. В кабине было тихо. В тёмном стекле отражалось его лицо, чужое от усталости. Под ногами уходил вниз город, весь в мелких огнях.

В кабинете он не включил верхний свет. Сел за стол, открыл ноутбук и вместо рабочих файлов снова вошёл в папку A.

Анна появлялась на экране кусками. Её рука на его руле, когда она в шутку пыталась «почувствовать характер машины», хотя прав у неё тогда не было. Её затылок в музейном зале перед старым портретом. Она тогда сказала шёпотом, что у мёртвых женщин на картинах иногда больше права на отдых, чем у живых.

Потом угол его кухни.

Случайный, смазанный кадр: белая рубашка на стуле, миска с черешней, открытое окно, жёлтый квадрат света на полу.

Он задержался на этой фотографии. Не помнил, что снимал. Возможно, ничего. Возможно, Анну, но она вышла из кадра. Остались вещи после неё: скомканная салфетка, две косточки у края тарелки, тонкая полоска сока на столешнице.

Женщина уже исчезла из снимка. Вечер ещё держал её место.

Максим увеличил фотографию. Пальцы сами потянулись к телефону.

Он мог отправить кадр Вере сразу. Написать: «Нашёл фото кухни». Но остановился. Если отдаст ей снимок сейчас, не вспомнив сам, она снова первой коснётся его памяти снаружи. А ему нужно было хотя бы раз войти туда одному.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Когда с Анной ему было спокойно?

Не в первый вечер. Тот был лёгким, искристым, полным взаимного интереса. В галерее у Патриарших Анна говорила о людях так, словно за костюмом и должностью видела, как человек держит плечи, куда смотрит. Одних ей хотелось дорисовать, других стереть мягким ластиком, третьих оставить как есть: «неровности иногда держат лицо лучше красоты».

Максим тогда смеялся чаще, чем собирался. Но это был не покой.

Он отвёз её домой на второй неделе знакомства. Тогда впервые увидел её квартиру.

Дом стоял в тихом переулке: старый, без красоты напоказ, с тяжёлой дверью, тёмной лестницей и запахом сырого дерева в подъезде. Анна шла впереди. Одной рукой держалась за перила, другой прижимала к груди пучок укропа, купленный у метро. Ей стало его жалко.

— Одинокий, почти как человек, — сказала она продавщице.

Максим нёс пакет с фруктами и бутылку вина. Ему было странно идти за ней по этой лестнице после закрытых парковок, переговорных и квартир, где всё выбирали так, чтобы ничего не цепляло глаз.

У Анны дома цепляло всё.

Книги лежали на полу. Не из-за нехватки полок: «некоторым нужно быть ближе к земле». На подоконнике стояли стаканы с кистями. В раковине две тарелки. У дивана плетёная корзина с пледами; один был надорван по краю, но такой мягкий, что Анна не могла выбросить его уже пять лет.

Пахло бумагой, краской, хлебом и свежим укропом. Она поставила его в стакан, как цветы.