Арина Цимеринг – Правила выживания в Джакарте (страница 26)

Рид яростно разворачивается. Будь ситуация менее напряженной, он бы посмеялся. Сами ребята — серьезные, в бронежилетах и с автоматами, но с каких пор служба безопасности ездит на маленьких одноместных тарахтелках, как на поле для гольфа?

— Вот это у вас тачки, — восхищается Девантора по ту сторону.

— Просто шик, — соглашается Рид.

— Положите оружие, — произносит сотрудник какого-то третьесортного ЧОПа в бронежилете, держа их на мушке. — Иначе мы стреляем.

— Один момент! — издевательски улыбается Девантора. Если бы чувак из третьесортного ЧОПа был знаком с ним поближе, он бы знал, что после таких вот его улыбок люди мрут пачками.

Но чувак из ЧОПа этого не знает. Поэтому он продолжает угрожать:

— Кладите оружие! Быстро!

Они мгновенно обмениваются взглядами. Искрой понимания, промелькнувшей между ними, можно было бы сжечь небольшую деревню. И в следующую секунду пистолеты они поднимают с таким единодушием, что становится понятно: мир синхронного плавания многое потерял.

Стреляют они тоже одновременно; идиллию портят тела, упавшие в разное время. Тот, что справа, медленно заваливается внутрь кабины, а левый мягко оседает на землю.

— Потому что не хрен быть невежливыми, — подытоживает Рид. А затем направляет пистолет на Девантору и стреляет еще раз.

Впрочем, естественно, безуспешно.

Девантора зубасто улыбается и внезапно срывается с места. Рид оборачивается в ту сторону — и ему не нравится то, что он видит.

Кто-то в черном костюме и с чемоданом в руках под стрельбу взмывает вверх по трапу.

План вспыхивает в голове, словно лампа накаливания.

Девантора срывается с места вслед за китайцем, ожидая, конечно, что Рид рванет с ним наперегонки. Но бежать с Деванторой наперегонки — это находиться к нему ближе, чем Рид планирует. Поэтому он поступает по-джентльменски: пропускает крашеных вперед.

На корабль только один путь. Значит, и с корабля тоже.

Перескакивая через чье-то слабо стонущее тело, Рид поднимается на борт, уворачиваясь от пары робких пуль, пущенных ему в спину. Это небольшой лайнер с узкими палубами, и Рид ныряет в первую попавшуюся дверь, оставляя ее открытой.

Ждать приходится недолго.

Девантора выруливает из-за угла на всех парах — только кожаный гоночный костюмчик скрипит да кейс блестит на солнце. Рид не дает ему даже недоуменно остановиться: он вылетает из ниши и таранит, таранит этого мудака. И одновременно вцепляется в чемодан.

Тот перелетает через ограждение и устремляется за борт, но одна проблемка: вышвыривает Рид не только неприятного ублюдка, но еще и одного очень хорошего человека. Сука! Не рассчитал. Он переворачивается в воздухе, чуть не ломая шею о край борта, и успевает одной рукой схватиться за ограду, выпустив пистолет. Девантора тоже пытается схватиться — за штаны Рида, и чуть их не стягивает при всем честном народе, но в последний момент все-таки срывается в воду. В полете он успевает крикнуть:

— Твою мать, Ри… — Но все эти некрасивые слова разбиваются о соленую воду Яванского моря.

— Мою мать, — согласно кряхтит Рид, повиснув на одной руке.

В другой у него чемодан, а над головой — топот китайцев. Китайцы выдают грубый китайский шум, потом — удивленный китайский шум, а следом уносятся куда-то вперед.

Рид вздыхает и кладет тяжелый, сука, кейс на палубу над собой, а потом принимается подтягиваться на руках.

И в этот момент где-то внизу, среди мирного плеска волн, раздается громогласное:

— ?[3]

Черт. Мог сделать одолжение и захлебнуться! Вот что ты сейчас сказал? Вот что такое ты сейчас сказал?! Обоссанный ты полиглот.

Рид оборачивается вниз: Девантора купается метрах в двенадцати ниже, и улыбочка у него мерзкая.

Рид переваливается через перила, падает на пол — и в этот момент видит, как ребята из Триады на том конце палубы останавливаются. И оборачиваются. И смотрят на него.

Рид подрывается с места, обнимает чемодан, кричит напоследок Деванторе:

— Я думал, что нравлюсь тебе больше, чем они! Приятного плавания, мудила! — И бежит так, как никогда не бежал.

Пистолетом приходится пожертвовать, так что развлечения, которые остаются Риду, — это догонялки, убегалки и «прострели-мой-чемодан»-ки. У трапа Рида встречают залпами, так что убегает он, прикрываясь от пуль своим трофеем.

Рид влетает в тарахтелку службы безопасности, прижимая кейс к себе одной рукой, другой вдавливая рычаг передачи вниз до упора. Какое-то транспортное средство все-таки лучше, чем никакое, верно? Кажется, ему наконец везет: этот болид даже может развить скорость больше черепашьей и на самом деле этого достаточно.

Все предельно просто: ехать ему как раз в ту сторону, откуда он заезжал. Нужно добраться до конца дока, найти любую другую тачку и смотаться навстречу своим.

Добраться до церкви. Отдать проклятые скрижали его преосвященству. Рассчитаться с долгами. Свалить из этого города и жить себе дальше.

Как и все (слишком) простые и (недостаточно) гениальные планы, этот тоже угадайте что делает.

Потому что в этот момент его таранят в бок.

Рид и его тарахтелка падают друг на друга, машина — сверху. Скорость, на которой его сбивают, не особо большая, но ее хватает, чтобы взвыть от боли в локте, стесать подбородок, приложиться головой и отбить спину. Чемодан падает рядом — только руку протяни, — и Рид тянет, а потом видит блестящие ботинки.

Не стоит ждать ничего хорошего от людей, которые ходят в таких вот ботинках. Рид слегка приподнимает ободранный подбородок. Шея отзывается болью, зато теперь он видит такие же пижонские брюки на чертовски длинных ногах. А если еще чуть поднапрячься, то и белую рубашку. Больше напрягаться не приходится: обладатель самых сибаритских шмоток в Индонезии наклоняется сам, демонстрируя белобрысый затылок, берет чемодан за ручку, а потом поднимает взгляд — и Рид видит самое смазливое за этот день лицо.

— Я это забираю, — растягивает губы в притворной улыбке сукин сын, а потом распрямляется, и последнее, что Рид слышит, прежде чем воцаряется темнота: — Хорошего дня.

Глава 6

Вечерняя Джакарта — сплошь размашистые акварельные мазки. Водоворот оттенков синего: кобальтовый, аквамариновый, индиго, сапфировый, лазурный, голубой. Небо слоится облаками и туманом, идущим с моря, стягивает город в тугое кольцо. Синий остужает размякший за день асфальт, а зной уходит с улиц вместе с закатом. Яркими пятнами вспыхивает жизнь внизу: бегущие желто-рыжие артерии дорог, по-деловому структурированные, как в рабочем улье, точки света в высотках бизнес-центров, миллионы разбрызганных огней низких жилых районов.

Любой другой город с наступлением вечера укрывается темнотой, скрадывая свои грязные и острые углы, и становится куда более приятным и симпатичным; но не Джакарта.

Джакарта кичится своей наготой.

В сумерках, выглядывая из переулков, взрываются огнями вывески баров, многоэтажных борделей, потрепанных драг-отелей. Вдоль залива тянутся кальянные с террасами, усыпанными подушками и полуголыми девицами, картинно пускающими дым темно-вишневыми губами. Гремит музыка — иногда китайская, иногда арабская, чаще — английская, хотя белых здесь почти не бывает. Гудят клаксонами мопеды, и паутина поездов, оплетающая город, наполняет его равномерным гулом.

Но с высоты фешенебельной, золотой Сети-Буды этого, наверное, почти не видно — конечно, если ты не знаешь, куда смотреть.

Эчизен редко видел Джакарту с такой высоты, но он может себе представить.

— …Ты должен меня понять, — договаривает он.

— Я понимаю, — соглашается скрипучий голос на том конце телефонной трубки, — но это не значит, что я могу позволить повлиять на свои решения. Этот город мой, потому что Картель — сильнейший. И пока у меня есть возможность убирать препятствия на пути этой силы, я буду так делать.

Наверное, с самого верхнего этажа Хамайма-Тауэр мир видится совсем иначе, чем из небольшой кельи в обшарпанной церквушке за чертой города.

— Значит, ты говоришь мне выйти из игры, — задумчиво тянет Эчизен, перебирая пальцами по столу. — Забавно.

Эчизен не уверен, что хочет знать, как видит мир Ольберих Басир.

— Расценивай это как жест доброй воли, — говорит Басир. — У нас никогда не было с вами проблем, Шишидо. И мне бы не хотелось, чтобы они появились впредь.

Эчизен улыбается своему отражению в зеркале, склонив голову набок. Он знает — он похож на сытого кота, обернувшегося пушистым, хотя и полинялым от старости хвостом. Он молча слушает, прищурив глаза с выцветшими ресницами.

— Мы позволяем вам существовать, потому что вы не приносите нам проблем. Не надо, — Басир делает выразительную паузу — даже создается впечатление, что он просит. Это впечатление — обман. — Не надо пытаться переходить нам дорогу. Твои ребята, — Эчизен почти воочию видит, как он кривится от неудовольствия, — сегодня доставили нам проблем. Мне это не понравилось.

Эчизен представляет себе Басира вживую: как тот стоит у своего массивного стола из дорогого дерева, курит папиросу, рассматривая город круглыми, навыкате глазами и разговаривая по громкой связи коммутатора. У самого Эчизена узкий, лисий прищур — и телефон, прижатый к уху.

— Я сделал тебе одолжение в счет старого знакомства, пригласив на разговор, а не послав к тебе Девантору, — говорит Басир. — Но это исключение, а не правило. Приструни своих щенков, и забудьте об оттисках. Их заберет Картель.