Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 47)

Сглатываю. Может, мне закричать и заявить, что я после такой сложной ночи совершенно не хочу…

Но я хочу.

Хочу, чтобы Михаил подошел к моей высокой койке, нагло на край, а после наклонился и коснулся моих губ поцелуем.

Хочу.

Я несколько лет не целовалась, и, зная себя, я же не позволю после нашего развода с Мишей поцелуи с другим мужчиной, а сейчас я оправдаю себя тем, что после ночного кошмара и рыданий я не в себе.

Миша, будто прочитав мои мысли, подходит к койке, не спуская с меня взгляда, и у меня под одеялом тяжелеют ноги.

Садится.

На выдохе я приоткрываю рот.

Сейчас я разрешаю побыть себе слабой дурой. Заслужила.

Пальцы Миши обжигают мою щеку, и кажется, что комната покачивается от его ‚легкой и мягкой ласки.

Невесомо обхватывает мое лицо, и в следующую секунду голодно и глубоко въедается в мой рот на шумном выдохе.

Задыхаюсь от неожиданности и даже пугаюсь, ведь я ждала трепетного поцелуя, но Миша не щадит меня.

Он пожирает меня, будто оголодавший зверь, и через пару моих судорожных и прерывистых выдохов я отвечаю ему тем же голодом.

Я так давно не чувствовала его жар, его наглую напористость, которой я никогда не могла противостоять и сказать нет.

Я сама готова сожрать Мишу.

Высосать из него душу и внутренности.

Он рвет на мне пижамную рубашку, а затем откидывает одеяло и решительным рывком стягивает с меня пижамные штаны с мини-юбкой, которая разговорила нашу дочь.

И вновь целует.

Я пытаюсь слабыми пальцами расстегнуть пуговицы на его рубашке, но у меня не получается — моторика подводит, и я в яростном бессилии аж рычу.

Миша отстраняется и торопливо стягивает ее через голову, и я прижимаю ладони к его горячей мускулистой груди, а после соскальзываю к его напряженном прессы.

И это все сегодня мое. Пусть и ненадолго.

Новый агрессивный поцелуй. Его руки скользят по моему телу, и я больше не чувствую себя тощей и костлявой мумией.

Я — женщина, и меня хотят.

И больше нет в Мише жалости. В нем желание. Нет, даже похоть, и мне это нравится, потому что вожделение — искра жизни.

Берет меня Миша одним толчком, и я вновь не могу сделать вдох. Приняла без остатка и без боли.

Так сладко. Как я могла забыть об этом распирающем давлении внизу живота, глубоких спазмах и пронизывающих судорогах, что расходятся волнами по всему телу?

Мое наслаждение и Миши сливается в одно, и мы перестаем существовать, обратившись в волну рыка и стона.

Ничего неважно.

На несколько секунд исчезают все мысли и сомнения. Мозг отключается, позволяя нам побыть лишь вспышками в бесконечной Вселенной.

Я возвращаюсь в реальность, когда Миша накидывает на меня одеяло и хрипло выдыхает в ухо:

— С третьим-то теперь будет все куда сложнее, да?

— Что? — недоуменно спрашиваю я, вглядываясь осоловевшие глаза.

— С тремя-то тебе от меня точно не отвязаться, — закрывает глаза. — Я тебя бессовестно подставил.

И мне не стыдно, — крепко обнимает меня, — о разводе поговорим потом. М? Давай сейчас пару часиков вздремнем, а потом…

Он не договаривает, потому что засыпает, крепко меня обняв. Лицо разглаживается, дыхание выравнивается, и уголки губ немного приподнимаются в блаженной улыбке.

— Ну, мы же всегда хотели троих, — шепчу я и перевожу взгляд на потолок.

Улыбаюсь. — Хочу вторую девочку.

Глава 61. Только не позволяй нам вновь кричать

— Я буду вновь боятся твоей жестокости, — говорю я.

Полдень. В окна бьет яркое солнце, в лучах которого танцуют пылинки.

— Когда я очнулась, ты не был рад. Я не заслуживала такой грубости.

— Не заслуживала, — соглашается Миша, — но иначе я не мог. Просто не мог, Надя. Я был испуган, растерян и убежден, что все кончено.

Я поднимаю руку и разглядываю свои тонкие пальцы в лучах солнца.

— И я злился. На себя, — Миша касается моего подбородка, — но разве твой Миша умеет правильно злится? Надя…

Я поворачиваю к нему лицо и кладу руку на грудь.

— Ты все узнала, и я, пусть и дурак, но понимал, что это конец, и да, я хотел подавить тебя, запугать, чтобы оттянуть этот момент истины, и твое упрямство, меня выводило из себя.

Пробегает по шее теплыми пальцами.

— Твое упрямство меня всегда выводило из себя, — он слабо улыбается, — но до всего этого я же все решал просто.

Прищуриваюсь. Каждый раз его тихий рык “Надя, ты меня достала” говорил мне, что сейчас схватят, закинут на плечо и потащат в темный уголок, чтобы продолжить, скандал на его условиях.

— А ты все об этом, — цыкаю я.

— Но когда этого между нами не стало…

— Не своди все к сексу, — фыркаю я.

— Я сейчас опять буду опять грубым, — он садится и наклоняется ко мне, — но трахались мы с тобой много, часто и в любом месте. Нет, не все у нас сводится к сексу, но… вот такая наша любовь.

— Это такая примитивщина, Миша, — возмущенно охаю я. — То есть если я тебе опять буду отказывать, то.

Я замолкаю, потому что я понимаю о чем он говорит, пусть это делает опять по-мужски и коряво.

Речь идет не тычинках в пестике, а о той связи между мужчиной и женщиной, которая и окрашивает любовь в оттенки интимной близости.

Мы ее потеряли, и наши роли изменились в моей болезни. Миша перестал быть мужем для меня и обратился в няньку, а я была больше не женой, а его обузой и подопечной.

— Я не умею правильно любить, — он поглаживает моей ключицы, вглядываясь в мои глаза, — но теперь я знаю о любви намного больше, Надя. Я знаю о боли наших детей, о твоих страхах и моих и о том, что я могу быть слабым, но… мне больше этого бояться, потому что увидела меня настоящим.

И не отвернулась.

Если бы я мог вернуться назад…

— Нет у нас такой власти, — я не отвожу взгляда.

— Я бы хотел быть для тебя прежним.

— Тем прежним, который не знает, что способен предать?

По лицу Михаила пробегает темная тень.

— Это будет сидеть в тебя и во мне, Миша, — шепчу я. — Мы готовы жить с этим и быть вместе?