Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 46)

— С чего это ты друг семьи?

— Я так решил.

— Что ты еще решил?

С угрозой щурится, и я понимаю, что краснею, как восьмиклассница.

— А еще я решил, что ты сделаешь мне кофе.

Вот же черт лысый, но я ведь никуда не ухожу. Он не моргает. Жуткий, ужас, но сердце так сильно бьется, будто сейчас выломает ребра и выпрыгнет на стол.

— Какое невоспитанное хамло.

Да, я делаю кофе. Это сильнее меня, будто желание Калужевица для меня приказ, которому я не могу противостоять.

— Не подавись, — через несколько с громким стуком ставлю чашку черного кофе без сахара перед Калужевицем, который опять на меня щурится.

— А я ведь не сказал, какой я кофе буду.

— Да по твое роже видно, что черный без сахара.

— Какая ты проницательная.

— С людьми много работаю, — сажусь напротив.

— Ну, раз так, — опять обнажает зубы в зловещем оскале, — тут есть шанс?

Лишь на долю секунды в серых цепких глазах Евгения проскальзывает темная тень беспокойства, но я ее все же замечаю.

Он действительно беспокоится о хозяевах этого дома, в котором стены пропитались болью и отчаянием.

— Оба упрямые, — пожимаю плечами. — Как два барана.

— Мне-то не рассказывай, — Евгений делает глоток кофе.

Я задерживаю дыхание, и понимаю, что хочу услышать от мужика, которого я вижу впервые жизни похвалу.

— То, что нужно, — он удовлетворенно выдыхает, и я понимаю, что у меня по плечам от его акцента теплая дрожь бежит.

Да не могла я так сразу влюбится. Да и в кого? В этого нескладную, высокую и лысую дылду мужского рода?

Однако я бы не отказалась коснуться его макушки.

— Не знаю, — отворачиваюсь злая и красная, — любят друг друга, но могут и разбежаться. В принципе, люди часто разбегаются именно по любви.

— Какая нелогичность.

— А кто же спорит? — я смотрю на Евгения с вызовом. — Но будь мир логичный и рациональный, то в нем не было бы место любви.

— И то верно, — Евгений вновь делает неторопливый глоток, пристально глядя на меня.

Понимаю, что пропала, и к невеселым мыслям, что хозяева этого печального дома разведутся, пронизывающий взгляд серых глаз.

— А ты, значит, натура романтичная, — я разрешаю себе кокетство. Вот такая я смелая женщина, которая устала от одиночества, — раз тебя впечатлили слова о завтраке.

— Это было искренне, — Евгений тяжело вздыхает. — И мне будет действительно жаль, если они разведутся. Честно, лучше бы я сожалел о том, что отказался делать операции, и тогда бы у меня осталась хотя бы фантазия, что все могло быть иначе.

— Так нельзя, — скрещиваю руки на груди.

— Такой у меня взгляд на жизнь.

— Его стоит немного поменять, — прищуриваюсь. — Развод — это не конец, господин Калужевиц, а вот смерть — да. Разведутся, потреплют себе и детям нервы, а потом однажды в один из вечеров Михаил привезет детей к бывшей жене, а затем случайно задремлет в кресле, и никто не станет его будить. Никто его не прогонит. На него накинут плед и позволят остаться, потому что кто-то очень соскучится и поймет, что хочет готовить ему завтраки.

— Ты тоже романтичная натура, да? — Евгений самодовольно ухмыляется.

— Определенно, — киваю, — ты все же подарил шанс на совместную старость и завтраки. И на скандалы. И ссоры. И слезы. И даже на развод, в котором они открылись друг другу со всех сторон.

И на эти пронзительные разговоры, которые, наконец, очистили их души.

— У тебя сегодня со мной свидание, — он решительно встает и шагает прочь. — В семь часов вечера.

Я провожаю его недоуменным взглядом, но не спешу возмущаться.

Когда он выходит из кухни, то слышу тоненький голосок Оксаны:

— Ты ее поцеловал?

— Нет.

— Почему?

— Поцелую вечером.

Лицо горит. И даже шея покраснела. Дышать почти не могу.

Ну, если у меня появился шанс на личное счастье, то у Миши с Надеждой нет никаких шансов.

— А на свадьбу пригласите? — не унимается Оксанка. Голосок еще дрожит от пролитых слез. — Я еще ни разу не была на свадьбах.

— Приглашу.

Глава 60. Стараться для любви, дли жизни, для веры

Каждому из нас придется каждый день стараться, чтобы вновь было хорошо. Чтобы вновь расцвели искренние улыбки и чтобы вновь была в жизни радость.

— Да, все это ничего не значит без тебя, — повторяет Миша. — Все это стало бы суррогатом, иллюзией, обманом…

Он переводит на меня взгляд.

— Миша…

Любить человека можно и в недоверии, которое будет нас разъедать изо дня в день: меня тревогой, а Мишу — чувством вины и ежечасными попытками доказать, что он весь мой и что в его мыслях только я.

— Миша, ты не понимаешь.

— Понимаю, — он слабо улыбается.

— Тогда ты…

— Хватит слов, — он поднимается на ноги. — Сейчас они будут лишними.

Я согласна. Мы уже сказали все, что хотели. Поделились болью, насытились ею и проросли друг в друга не только любовью, обидой, сожалениями, но и честностью, после которой мужчина и женщина будто душами обмениваются.

Миша шагает к двери.

Уходит?

Решил оставить меня наедине с моими невеселыми мыслями и бесконечной печалью о том, какие мы с ним неправильные, сложные и упрямые дураки?

Вздрагиваю, когда он уверенно громко и с угрозой щелкает защелкой двери.

— Миша…

Стоит ко мне спиной и повторяет:

— Хватит слов.

Разворачивается ко мне. Перевязанная рука кровавой тряпкой, бурые пятна на рубашке и жуткие разводы засохшей крови на лице.