Арина Арская – Предатель. Я желаю тебе счастья с другой (страница 39)

Я слабая и обиженная женщина, которая потеряла своего мужа. Потеряла любовь.

Мне ничего, черт возьми, неважно без любви в глазах Михаила, без его объятий и поцелуев, и пусть меня все осудят за мою слабость.

Чихать я хотела на них.

И чихать я хотела на слова, что нельзя так любить мужика, что весь остальной мир не мил, когда он отказывается от тебя. Можно!

Я признаю эту отчаянную и дикую любовь на грани помешательства. Вот такая я дура.

И мне так больно, что нет ни слез, ни криков, ни проклятий в сторону Михаила, который молча всматривается в мои глаза.

Его зрачки расширены, будто он закинулся моими обезболивающими, а на висках выступила испарина.

Римма, возможно, права, что многие люди не могут между собой поговорить и рассказать о своей боли, но бывает так, что представляется возможным описать, словами то, что происходит с сердцем и душой.

Меня сейчас будто перекручивают в мясорубке, а после посыпают солью. Затем поливают спиртом и поджигают.

Я слышу хруст, а потом возглас Евгения:

— Вот черт! Миша!

Но мы не реагируем на Евгения и на испуганных официантов, которые бегут к нам с бледными лицами и круглыми глазами.

Миша раздавил бокал с водой в руке, но, похоже, он не чувствует боли. На белоснежной скатерти расплывается кровавое пятно.

— Разожми руку, придурочный! — рявкает где-то на стороне Евгений. — Миша!

— Не надо быть здесь со мной, когда тебя где-то там ждет другая, — говорю я, и мой голос больше не дрожит. Мы так и смотрим друг на друга. — Не надо так со мной. Хватит.

Мольба о пощаде — это не крики, не вопли, не скулеж. Это тихий шепот.

Евгений выдергивает и окровавленной ладони Михаила осколок за осколком, но он так и не шевелится.

Я не выдерживаю и встаю, позабыв о том, что мой предел около пяти-шести самостоятельных шагов, но я больше не могу сидеть и смотреть в глаза того, кто мне больше не принадлежит.

Я иду прочь, мои колени подкашиваются, но Миша успевает подхватить меня и рывком развернуть к себе под общий охи других гостей ресторана.

— Ты больше не мой, — шепчу я в губы, которые я больше никогда не поцелую. — Я ведь говорила тебе, что я собственница.

— Говорила.

Весь зал затихает, вслушиваясь в наш шепотом и никто не смеет даже моргнуть.

— Пусти меня.

— Ты упадешь.

Я безрадостно усмехаюсь:

— Мне не уйти красиво, да? Где справедливость в этом мире? — я слабо улыбаюсь.

— Я должен отвезти тебя домой, — едва слышно отвечает он, — к детям.

Лучше бы я была одиночкой, которая после университета ударилась в карьеру и мужиков к себе не подпускала.

Тогда бы я в итоге лишь могла мечтать о любви. Я бы мечтала, сожалела, что мне не встретился принц на белом коне, и не знала, что что это проклятая любовь серной кислотой разъедает сердце и легкие.

— Отвезу домой к детям, — повторяет Миша, — и потом…

Он не договаривает, потому что я прижимаю ладонь к его губам. Я не хочу слышать, что потом он поедет к Алине.

— Просто уже отведи меня к машине и увези, — едва слышно отзываюсь я. — Сделаем вид, что наш ужин закончился иначе. Не вашей перепиской.

Мое пробуждение было не чудом и вторым шансом, а наказанием. И для Михаила, и для меня.

Чему сейчас учит нас жизнь? Чего от нас добивается? Что мы должны с Мишей понять и усвоить?

Что это за жестокий и злой урок?!

Михаил прижимает к моему лицу теплую и мокрую от крови ладонь и хрипло выдыхает через рот, будто ему в легкие воткнули несколько гвоздей.

— Дай мне еще на тебя посмотреть.

Глава 51. Мне больше этого не надо

Сижу в машине и смотрю на фонарь, который едва заметно помаргивает, будто пытается мне что-то сказать.

Наверное, он мне сейчас говорит, какой я идиот и что я сам виноват в том, что я оказался в такой отвратительной ситуации, в которой я делаю больно двум женщинам.

И мои слова о том, что я запутался, меня не оправдывают ни перед Надеждой, ни перед детьми, ни перед Алиной, которая сейчас ждет меня на серьезный разговор.

Я использовал ее в попытке забыться и спрятаться от боли и горя, а теперь я хочу избавиться от нее.

Потому что моя жена очнулась, а она больше не нужна.

Потому что теперь я хочу быть с Надеждой, а с Алиной мне стало муторно и тоскливо.

Потому что мне больше не надо забываться и прятаться.

Потому что мне больше не требуется утешение: я вновь жажду любви и страсти с Надеждой, от взгляда которой вновь закипает кровь и сердце стучит чаще и громче.

Я отвратителен.

Я несправедливо жесток, но для нас с Алиной это конец.

Мне она больше не нужна.

Прижимаю пальцы к переносице и выдыхаю:

— Проклятье.

Алина была моим успокоением и суррогатом, который притуплял мою боль, но не любовью.

Я знал это и тогда, но мне было неважно, ведь я, как настоящий мерзавец, хотел не любить, а пользоваться и потреблять.

Пользоваться добротой Алины, ее мягкостью и лаской, лишь бы не думать о смерти жены. Не думать о том, как я буду без нее и как жить дальше.

Я потратил ее время, сожрал ее сердце и теперь приехал, чтобы сказать, что все кончено.

Она больше не нужна.

Но я должен это сказать. Должен поставить точку, потому что так будет честно.

Я вижу, как входная дверь третьего подъезда открывается, и на крыльцо выходит бледная Алина в милом пушистом халате, в который она сиротливо кутается.

Стоит и ждет меня, когда я выйду из машины.

Я обманул ее ожидания, но… сегодня ее ждет ночь слез и криков в подушку. Она ведь полюбила меня и терпеливо ждала меня.

Так хотела быть моей любимой. Так хотела стать частью моей жизни, и я ведь не рушил ее наивные ожидания.

Отстегиваю ремень безопасности и выныриваю из машины. Захлопываю дверцу, и наши взгляды пересекаются, но Алина не торопится бежать ко мне с улыбкой и объятиями, как делала это раньше.

Она чувствует, что я приехал не для того, чтобы в очередной раз подожрать у нее девичьего восторга и влюбленности.

Она слабо улыбается и кутается в халат глубже. Ежится.

Я — подонок.