Арина Арская – После развода. Мы не сберегли нашу любовь (страница 2)

— Мы хотим с Альбиной быть вместе, — он пожимает плечами, и этот жест, такой обыденный, такой спокойный, бьет меня под дых. — Все просто. Я решил изменить мою жизнь.

— Я не понимаю, — гремит голос отца, и я вздрагиваю. Он делает шаг вперед, его кулаки сжаты. — Вы из-за чего разрушаете две крепкие семьи?

Две крепкие семьи. Мне хочется рассмеяться ему в лицо. Крепкие, как карточный домик, папа. Один порыв ветра, одна «честность» — и все рассыпалось в прах.

— Папа, — подает голос Альбина, и ее голос сиплый, надломленный. — Мы любим друг друга. Мы хотим быть вместе. Ты это понимаешь? Так жить, как мы жили раньше, невозможно, просто невозможно. И вам придется принять наш выбор.

Она сидит в кресле справа от родителей. Не смотрит ни на меня, ни на маму с папой. Лишь изредка кидает взгляды на Демида.

Любят они. А что же я? Что же Ваня? Мы не любили? Или наша любовь просто не в счет?

Ваня после ночного разговора с Альбиной просто сел в машину и уехал. Молча. В неизвестном направлении. Как призрак растворился. Никто не знает, где он. Жив ли? Не сошел ли с ума от “честности” жены и ее желания быть с тем, с кем он на неделе жарил шашлыки и травил байки?

Мама тихо шепчет, что не знает, как реагировать. Массирует виски, прикрыв глаза.

Ей дурно, и мне тоже. Тошнота подкатывает к горлу, горькая и густая.

— Дети знают? — строгий вопрос отца адресован Демиду.

Демид медленно качает головой, его взгляд прикован к бокалу.

— Разговор с ними предстоит сегодня вечером. Когда они вернутся из школьного похода. Мы пока с Минервой решили не тревожить их. пусть спокойно вернутся домой.

Он говорит это так, будто обсуждает… не знаю… покупки в магазине.

Это же мои дети. Наши дети. Сегодня вечером он вырвет у них из-под ног землю. Уничтожит их веру в нашу крепкую семью.

— Я тоже еще не говорила с сыном, — сипит Альбина. — Но он уже мальчик взрослый, все поймет. Хотела на выходных, но у него там какая-то тусовка с однокурсниками… Да и с Ваней… нужно настроить здоровый диалог, как со взрослым.

Она с тихой надеждой в голосе добавляет:

— Ваня уже должен быть готов к адекватному разговору, а не только к хмурому молчанию и побегу. Так поступают подростки, — смахивает локон со лба. — Да, наверное, уже пришел в себя.

Я невесело хмыкаю. Пришел в себя. От такого не приходят в себя. От такого умирают внутри.

Демид отставляет стакан на барную стойку со звонким стуком.

Звук кажется невероятно громким в напряженной тишине. Он пытается улыбнуться, но получается кривая гримаса:

— Ну… мы все равно останемся семьей. Так или иначе.

Этот абсурд, эта попытка пошутить над трупом нашей семьи… У меня аж перехватывает дыхание. Я поднимаю на него глаза:

— Может, мне теперь выйти замуж за Ивана? — мой голос звучит странно ровно, почти весело, но эта фальшь режет уши. Усмешка сама срывается с моих губ— Чтобы семья уж точно осталась в том же составе, что и была? Идеальная симметрия.

Альбина слабо, виновато улыбается.

— Ваня вряд ли будет готов так скоро на новые отношения, — шепчет она, не поднимая на меня глаз. — Но… я не против, если вы сойдетесь. Вы тоже заслуживаете счастья.

Смотрю на сестру, на эту женщину, которую знала всю свою свою сорокалетнюю жизнь, с которой делила все секреты, все радости и горести. И вдруг в голове всплывает давний разговор. Месяц назад за веселым ужином… Это была шутка, от которой я глупо и наивно отмахнулась.

Мне было тогда так легко и весело.

— Альбина… — мой голос тихий, но он заставляет ее встрепенуться. — Ты… ты совсем не шутила тогда? Месяц назад? Когда предложила… поменяться мужьями?

Она наконец поднимает на меня взгляд. В ее глазах — смесь вины, страха и какой-то упрямой решимости. Она отводит глаза в сторону и шепчет жуткие слова:

— Не зря же говорят, что в каждой шутке есть только доля шутки.

3

— Начнете грызню? — ехидно спрашивает старшая пятнадцатилетняя дочь Сеня, встряхивая растрепавшуюся темно-русую челку, и лопает жвачный пузырь с усмешкой. — Или… — хмыкает, — начнете заливать, что вы все также нас любите… и бла-бла-бла?

Ее глаза, ярко подведенные жирным темным карандашом, сверкают вызовом. Чавкает жвачкой, но ее худощавая фигура в мешковатом черном худи напряжена, как перед атакой

— Сеня, — Демид вздыхает, — все верно, я все еще твой отец…

— А вопросы будут, с кем мы хотим жить? — усмехается младший тринадцатилетний Игнат. — С мамой или папой?

— Или будете пинать нас по очереди друг к другу, как футбольные мячи? — Сеня щурится с угрозой. — В перерывах будете таскать к психологу?

— К психологу я не пойду, — Игнат кривится и морщит веснушчатый нос. — Не заставите. Вам надо. Вы и ходите, а нас оставьте в покое.

— Я понимаю, такая новость…

— Да нам пофиг! — рявкает Сеня на Демида, который медленно и терпеливо выдыхает через нос.

Я стою у окна у высокой этажерки, скрестив руки на груди. Демид оглядывается на меня и говорит:

— Может, ты что скажешь нашим детям.

А у меня глотку схватил спазм. Я сейчас не смогу ни слова сказать.

Мне больно за моих детей. Они не заслужили нашего развода. Не заслужили того, что в их жизни теперь папа будет лишь наполовину.

— Лишь бы не начала ныть, — фыркает Сеня и закатывает глаза в попытке сымитировать интонации моего голоса. У нее неплохо это выходит, — какой ты, папа, козел и как ты мог… И за что ты так с нами? Я тебя люблю, трамвай куплю…

— Прекрати паясничать! — резко и грубо обрывает ее Демид. — Не смей передразнивать маму! Она ни в чем перед тобой не виновата!

— Подумаешь, позволила трахаться со своей сестрой, — хмыкает с вызовом Сеня.

Тошнота нарастает.

Воздух трещит от ненависти и боли.

Я вижу, как Демид буквально белеет, скулы резко выпирают под кожей. Его пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют, а после разжимаются, но напряжение в пальцах остается. Он делает шаг к Сене:

— Я тебя очень прошу, дочка, так не выражаться.

Его голос — тихий, но такой страшный, что Игнат инстинктивно прижимается к спинке дивана, глаза расширяются.

Сеня не отступает. Она вскидывает подбородок, ее подведенные глаза горят азартом и обидой одновременно. Она перешла черту, и теперь ей остается только держаться.

— А хочешь сказать, что не позволила? — она переводит злой взгляд на меня. — Что ты молчишь? Ты же видела, как они друг на друга смотрели и… — вскрикивает, — ни черта не делала, слепая дура!

Обвинение справедливое, но обидное. По рукам пробегает дрожь.

Игнат испуганно косится на сестру. Он еще не готов к тому, чтобы кидаться оскорблениями в сторону отца и меня.

— Прекрати винить мать! — Демид тоже повышает голос. — Меня вини! Это я требую от твоей матери развода! Я! Я ухожу!

— Чем тетя Альбина лучше чем мама? — Сеня подходит к отцу вплотную. — Они же ведь даже похожи.

— Дочка, ты лишь должна знать то, что я люблю тебя и Игната, — хрипит напряженно Демид. — Я ваш отец…

Тут я уже не могу спокойно стоять. У меня не выходит сглотнуть ком тошноты, и я торопливо выхожу из гостиной, прижав пальцы ко рту. Дышу тяжело.

— Минерва, — Демид выходит за мной. — Это важный разговор и он не окончен…

Я бегу в гостевую уборную у лестницы, спотыкаясь о ковер. Дверь захлопываю за спиной, поворачиваю ключ дрожащими пальцами.

Зеркало над раковиной. Мельком гляжу в него. Бледная тень с огромными глазами и впавшими щеками.

Припадаю к холодному краю унитаза, и все, что копилось часами — страх, стыд, бессильная ярость — вырывается наружу горькими спазмами. Слезы смешиваются со слюной и желчью. Тело трясет мелкой дрожью, как в лихорадке.

Снаружи, за дубовой слышу голоса, сдавленные, словно в вакууме.

— Вот будет прикол, — ехидно смеется Сеня, — если мама залетела от тебя, а ты… к тете Альбине навострил лыжи. Я с удовольствием над всем этим поржу.