Арина Арская – Босс перевоспитанию (не) подлежит (страница 84)

— Алло, скорая? Моему сыну плохо! Мы не знаем, у него то ли инфаркт, то ли инсульт. Он... он на ступеньках лежит! Глаза закрыл! Не шевелится!

Руслан, не открывая глаз, громко и четко произносит:

— Папа, всё со мной в порядке. Я не умираю. Я просто лежу и отдыхаю. Ну да, я уже не молодой, мне надо часто отдыхать, а с Ниной так вообще каждые пять минут надо ложится и лежать.

— Ах ты, засранец! — бубнит отец в трубку. Я слышу, как он говорит диспетчерше: — Извините, ложный вызов. Сын просто дураком прикидывается. В детстве таким был, и сейчас туда же. Вот так же и в пять лет падал и мать пугал, что умирает, а потом с хохотом убегал.

Он сбрасывает звонок и сердито смотрит на Руслана. Руслан молчит. Только уголки его губ чуть приподнимаются.

Мать Руслана всё еще держит меня за запястье. Она переводит взгляд с кольца на меня, с меня на кольцо.

— Русланчик, — шепчет она, — ты, наконец, перестал бояться кошек?

Он лежит на ступеньках. Пиджак распахнут, рубашка выбилась из брюк. На лбу — капли пота, а щеки всё еще бледные.

— Маня заставила меня пересмотреть мои взгляды на эту жизнь, — говорит он.

Я оглядываюсь на него. Он приоткрывает глаза, щурится на меня из-под полуопущенных век. А затем приподнимает одну ладонь и пальцами подзывает к себе.

— Иди сюда, — говорит он хрипло. — Должен тебе кое-что шепнуть на ушко.

Я разворачиваюсь к нему. Опираюсь ладонями о следующую ступеньку.

Руслан приподнимает голову чуть выше, и я поворачиваю голову ухом к его лицу. Наклоняюсь ниже, прямо к самым его губам.

Его губы почти касаются моего уха.

— Мне очень страшно, — шепчет Руслан.

Глава 76. Женщина, которой надо наслаждаться

Глава 76. Женщина, которой надо наслаждаться

* Руслан *

— Мне страшно, — повторяю я свое признание, и рёбра ступеней впиваются до боли в спину, но я не поднимаюсь, потому что именно эта тупая боль помогает мне сейчас говорить и быть честным с Ниной.

— Да, мне очень страшно, — продолжаю я, и голос срывается на хриплый, почти неузнаваемый шёпот. — И боюсь я не только тебя, Нина. Я теперь боюсь очень многого в этой жизни.

Я открываю глаза. Нина немного отстраняется, и мы всматриваемся друг в друга. Солнечный свет подсвечивает её затылок и создает вокруг голову золотой ореол.

Её серо-зелёные глаза сейчас серьёзные, без привычной насмешки. Она слушает.

— Я никогда прежде вот так не боялся, — выдыхаю я. — Я никогда так не боялся за моих сыновей. За мою дочь. За моих родителей. За меня самого. Я никогда не боялся того, что, возможно, мне уже не так долго жить осталось, — горько усмехаюсь. — Всё-таки мне уже пятьдесят один.

Я вздрагиваю, потому что Нина легонько, но сердито шлёпает меня по щеке. Ладонь у неё горячая. Где-то за забором чирикают воробьи, стрекочет кузнечик в кустах роз.

— Это что ещё за разговоры? — хмурится она. — Пятьдесят один — это не приговор. В пятьдесят один жизнь только начианется для мальчика.

Её пальцы задерживаются на моей щеке.

— И мне страшно оглядываться назад. Смотреть на свои ошибки. Раньше я не оглядывался. Раньше я и не думал, что ошибался. Но появилась ты, и теперь... и теперь я боюсь.

Нина молчит. Её тёплое дыхание касается моего лица.

— И мне приходится признавать страшные вещи, — продолжаю я, и каждое слово даётся с трудом. Я их с силой выталкиваю их из себя. — Нина, я — плохой отец. Я был плохим мужем для трёх жён, — криво усмехаюсь. — Они, конечно, тоже не сахар. Но, — я тяжело вздыхаю, — но, справедливости ради, даже самая придурочная стерва никогда не сбежит из брака с хорошим мужиком, а все мои жёны сбегали от меня.

Делаю паузу. Вдыхаю глубоко, до боли в лёгких. Прищуриваюсь на солнце, которое бьёт прямо в глаза, и говорю:

— И, вероятно, я буду плохим мужем для тебя.

Нина хмурится, поджимает губы. Её пальцы, которые всё ещё лежат на моей щеке, чуть заметно вздрагивают. Но она не перебивает. Только смотрит. Ждёт.

— И ведь я даже обещать тебе не могу, что всё с тобой будет иначе, — выдыхаю я. — Ведь всем другим... ведь и прошлым моим жёнам я давал все эти обещания. Клялся. Признавался в любви. Ну, по итогу выходит, что я лгал.

Я сглатываю. В горле встаёт ком, твёрдый и горячий. Глаза начинает жечь. Чёрт. Только слёз мне сейчас не хватало.

— Вдруг и ты однажды уйдёшь? — голос срывается на сиплый, почти неживой шёпот. — Вдруг и ты однажды...

Резко замолкаю, потому что получаю вторую пощёчину.

И она сильнее и больнее, чем предыдущая. Нина сердится.

Она зло хмурится на меня, и в её серо-зелёных глазах вспыхивают искры.

— Это хорошо, что ты боишься, — говорит она. — Это правильно, что ты боишься. Значит, ты тогда понимаешь, что теперь тебе не получится быть прежним Русланом.

Она хмурится сильнее, и между её бровей залегает глубокая складка.

— И ты боишься не того, что я уйду. И не того, что ты совершал ошибки. И будешь совершать ошибки. Ты будешь совершать ошибки, Руслан. И я буду совершать ошибки. И мы обязательно будем ссориться и ругаться, — продолжает она тихо, с поучительными нотками в голосе. — Ты боишься того, мой дорогой, — она похлопывает меня по щеке,, — что тебе придётся очень много работать.

Она наклоняется ниже. Её лицо совсем близко. Я вижу каждую ресничку, каждую крошечную морщинку в уголках её глаз.

Она такая красивая сейчас.

— Тебе придётся учиться быть отцом для двух сыновей, — чеканит она. — Для дочери. Тебе придётся заново учиться быть хорошим сыном.

— А вот тут я Нину твою поддержу, — раздаётся голос моей мамы по другую сторону от меня.

Я поворачиваю голову. Мама сидит на ступеньке, привалившись плечом к перилам. Её голубое платье слегка задралось, открывая колени в сеточке синих вен.

Она поднимает взгляд на отца, который стоит на крыльце, засунув руки в карманы брюк. Он медленно кивает.

— Да, да, да, — бурчит он, поправляя очки на переносице. — Надо бы. Пора бы уже быть хорошим сыном.

— Как ты хитренько и ловко перетянула родителей на свою сторону, — удивлённо охаю я.

И получаю третью пощёчину.

— Помолчи.

Обиженно замолкаю. Раздуваю ноздри. Нина наклоняется ко мне ниже, почти касаясь губами моего уха. Её дыхание обжигает кожу, и по позвоночнику пробегает дрожь.

— Тебе придётся много работать и учиться, как быть мужчиной, — шепчет она.— А ещё тебе придётся учиться тому, как быть бывшим мужем, — её голос становится тише. — Три бывшие жены никуда не денутся. И придется с ними выстраивать тоже другие отношения.

Она выпрямляется. Смотрит на меня сверху вниз. Солнце светит ей в спину, и её волосы кажутся золотистыми, почти прозрачными.

— Тебе придётся учиться очень многому, — она вздыхает. — Это пугает не только тебя, Руслан. Это пугает многих мужчин твоего возраста.

Она замолкает. Я слышу, как мама рядом переводит дыхание. Как отец на крыльце постукивает пальцами по деревянным перилам. Как шмель гудит над розами, перелетая с бутона на бутон.

— Это по молодости можно сказать красивые слова о любви, — продолжает Нина. — Дать клятвы. Восторженно пообещать, что ты будешь самым любящим, самым хорошим. Но сейчас, когда ты знаешь, что ты не справился со всеми своими обещаниями... тебе придётся учиться и работать.

— Вот ты тоже, слушай, — мама смотрит на отца. — Тебе тоже есть чему поучиться.

Отец вздыхает. Отводит взгляд, но не спорит. Впервые за последние тридцать лет не спорит с матерью.

— Но один я не справлюсь, — тихо говорю я и касаюсь щеки Нины. Мои пальцы дрожат. Кончики скользят по её горячей, гладкой коже, и Нина замирает. — Один я не смогу всему этому научиться. Поэтому мне нужна ты.

— Нужна, — Нина хмыкает, и в уголках её губ появляется лёгкая, почти незаметная улыбка. — Я это и так знаю. А ты скажи мне то, чего я не знаю.

Я молчу. Подбираю слова. Внутри всё кипит, и я чувствую, как кровь приливает к щекам, к ушам, ко всему лицу. Чёрт. Я краснею.

— Я вот сегодня проснулся, Нина, — говорю я, чувствуя, как горят щёки. — Проснулся, лежу один в кровати и думаю, что рядом должна лежать ты, — признаюсь я и сглатываю. — А в ногах должна быть Маня.

Она краснеет и внимательно слушает.

— И я даже представил, как начинаю к тебе приставать, — продолжаю я, и голос срывается на хриплый, низкий шёпот. — А Маня просыпается и лезет своей плоской, слюняво-сопливой мордой между нашими лицами и громко тарахтит. Мешает мне, ревнует.