Арина Арская – Босс перевоспитанию (не) подлежит (страница 29)

И тут до меня доходит, а ведь мне абсолютно, вот ни капельки не жалко Вадима. Сейчас мне всё равно на него, будто его не существует в этом мире.

Ни его сломанного носа, ни его унижения.

Меня волнует только мой злой, взбешенный босс, и у него на виске уже наливается багровый, страшный синяк.

Я, сама не отдавая себе отчета, поднимаю руки и начинаю ощупывать его лицо.

Мои пальцы дрожат, как в лихорадке.

Кончиками я касаюсь его скулы. Под кожей перекатываются желваки.

Провожу пальцами выше до виска. Пульсирующая жилка бьется под подушечками, кожа вокруг синяка горячая, налитая жаром и кровью.

Осторожно, почти невесомо, трогаю припухлость. Руслан даже не морщится, только смотрит.

Потом мои пальцы скользят ниже по колючей щетине на щеке Я чувствую каждую жесткую волосинку его короткой бороды. Челюсть под кожей — каменная.

Руслан сейчас напряжен до предела.

Я замираю, когда вдруг понимаю, что делаю.

Мои ладони лежат на его лице: одна на щеке, другая на виске, бережно, почти интимно.

Тёмный, тяжелый взгляд Руслана выжигает в моих зрачках дыры, проникает прямо в душу и мысли. Я сглатываю, во рту неожиданно пересохло. Кажется, я позволила себе лишнего. Много лишнего. Неприлично много.

В подъезде за железной дверью надрывается Катя.

— Вадим! Ты же говорил, что пошёл просто проветриться! Зачем ты к этому бандюгу полез?! А соседи у нас какие равнодушные! Вы слышите! Там моего любимого убивают!

Рядом с дверью, с угрозой урча и выгнув спину, стоит Маня.

Окна в доме одно за другим загораются и в них темнеют силуэты любопытных соседей.

— Я ща полицию вызову, — сипит Вадим, пытаясь отползти в сторону, его голос звучит гнусаво из-за разбитого носа. — Ты ответишь, падла… У меня тоже есть знакомые… вот же урод криминальный… Отойди от него, Нина! Ты что, ослепла? Ты же видишь, какой он псих! Он же тебя следующую изувечит!

Голос Вадима звучит где-то на периферии, как назойливая муха.

Я смотрю в бездонные глаза Руслана, завороженная их глубокой, бархатной яростью. В них сейчас нет ничего, кроме этого черного пламени первобытной злости и инстинктов.

— Ромашка, — голос Руслана звучит низко и хрипло. Он перехватывает мои запястья, сжимает их и медленно отводит от своего лица. — Уходи по-хорошему. А то и тебе сейчас прилетит.

— И мне нос сломаете? — тихо спрашиваю я удивленно и обиженно. — Но девочек бить нельзя… Тебя этому не учили?

Я взвизгиваю, когда Руслан резко подается вперед. Я зажмуриваюсь, ожидая удара... Но удара нет. Вместо этого он рывком притягивает меня к себе, разжимает мои запястья и грубо запускает обе ладони мне в волосы. Пальцы сжимаются, слегка оттягивая пряди у корней.

— Ты просто должна была заткнуться и уйти… — выдыхает он мне в губы. —

И с рыком безумия впивается в мой полуоткрытый от шока рот.

— Вот чёрт… — снова доносится откуда-то издалека голос Славика, — папа… Ты же сказал… — пауза, — Ну, фу же! Папа! Хватит! Я же в прямом эфире! Чёрт! Ты всё испортил! О, нет… этот эфир и мама смотрела!!!

Глава 34. Что я творю?

Глава 34. Что я творю?

* Руслан *

Я буквально вжираюсь в рот Ромашкиной.

В крови кипит чистый адреналин Её ягкий, тёплый рот принимает мой напор, не сопротивляется от шока, и это сносит крышу окончательно.

Её шёлковые волосы путаются в пальцах. Я сжимаю пряди сильнее, притягивая Ромашкину ближе.

Она такая маленькая под моими руками, хрупкая и беззащитная, что мне кажется, что я действительно сейчас могу сожрать. Высосать изнутри, проглотить все её внутренности с костями.

Наш поцелуй — это продолжение драки. Выплеск. Поток. Извержение. Взрыв.

Где-то на периферии, сквозь гул в ушах, пробивается голос Славика:

— Пап, какого чёрта?!

И слышу визг Кати из подъезда. Реальность бьёт обухом по затылку.

Я резко трезвею.

Отлипаю от влажных губ Ромашкиной, но руки ещё в ее волосах. Почему-то не могу отпустить.

Всматриваюсь в её глаза. Они огромные, шокированные, зрачки расширились. Она прижимает пальцы к губам, и в этом испуганном жесте столько растерянности, что я сам впадаю в глухую оторопь.

Что я творю?

Она же… Ромашкина. Ей сорок шесть лет и в ней нет ничего примечательного. обычная тётка средних лет без особых перспектив в этой жестокой жизни.

Она вообще не в моём вкусе. Я люблю других: статных, ухоженных, красивых и предсказуемых. Тех, кого я могу с большим удовольствием продавить под свои правила и стандарты, а Ромашкина нарушает мои правила и не вписывается в мои стандарты.

Но губы у неё мягкие и рот такой горячий, глубоки и податливый. Никогда бы не подумал, что мою простушку-секретаршу так приятно целовать.

Я медленно, с нечеловеческим усилием, убираю руки из её волос. Пряди скользят по пальцам, цепляются, не хотят отпускать. Машинально заправляю ей за ухо выбившуюся прядку, и сам пугаюсь этого жеста.

— Теперь иди домой, Ромашкина, — говорю хрипло, строго, будто отдаю приказ. Голос сел совсем, приходится прочищать горло. — И завтра на работу без опозданий.

Она стоит, не двигается и не моргает. Так и прижимает пальцы к губам.

Отворачиваюсь, потому что если ещё секунду буду смотреть в эти глаза, то опять сорвусь. Пульс долбит в висках. Надо уходить. Быстро!

Просто бабы у меня давно не было! Вот и всё!

На асфальте валяется наш пакет. Сую контейнеры с пловом обратно в пакет. Расправляю плечи, иду к машине. Не оглядываюсь. Я же смелый и крутой мужик. Поцеловал бабу и решительно сбегаю!

Славик молчит.

Проклятье. Мою слабость видел мой сын, и я никак внятно не смогу ему объяснить, что произошло между мной и Ромашкой.

Оборачиваюсь. Сын стоит с телефоном в руке, но уже не снимает. Смотрит на меня круглыми глазами, потом переводит взгляд на Ромашкину, потом снова на меня. Прячет телефон в карман джинсов.

— Бегом в машину, — рычу я. — Тебе тоже давно спать пора. И телефон я у тебя заберу. Ты наказан.

Славик не двигается.

С крыльца раздаётся громкое, требовательное: «Мя-я-яу!»

Маня сидит на верхней ступеньке, белая, пушистая, смотрит на меня в упор. Вот чего ей от меня надо, но я должен признать, она настоящая фурия.

Останавливаюсь. Строго прищуриваюсь.

— И тебе тоже пора спать, хвостатая.

Кошка дёргает ухом, но с места не сдвигается. Только зевает, демонстрируя острые клыки. Кажется, после этой нелепой драки я проникаюсь уважением к Мане.

Славик вдруг оживает. Вновь смотрит на Ромашкину, которая так и стоит под фонарём в шоке, и говорит на повышенных тонах:

— Нина Ивановна, вы специально подгадали такой момент, да?

Она вздрагивает, смотрит на него и тихо, растерянно спрашивает:

— Какой?

— Такой! — Славик разводит руками, будто объясняет прописные истины. — Когда папа совсем думать не может! Не прикидывайтесь дурочкой, нина Ивановна. Всё вы сразу поняли! Какая вы хитрая и коварная!