Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 34)

И могущественный Казанова… тут же падает на спину, подставляя ей свое вымытое, пушистое пузо и яростно виляя хвостом по пыльному асфальту. Всем своим существом он кричит: «Я побежден! Ты победила, моя королева!»

— Только я на спину падать не буду, — хрипло говорит Герман

Я поднимаю на него взгляд. В его голосе я слышу лукавые смешинки, но когда наши взгляды встречаются, он понижает его, и он становится тише, интимнее, обжигающе близким.

— По крайней мере, здесь я точно на спину падать не буду и не стану открывать тебе свое пузико. Мне бы более интимное и закрытое место.

Только сейчас я замечаю следы бессонной ночи на его лице. Под глазами легли темные, усталые мешки, а на белках проступила сеточка красных сосудиков, но от этого он кажется не изможденным, а… настоящим.

Живым. Таким же уставшим и запутавшимся, как и я.

Удары моего сердца становятся чаще и громче, они отдаются глухим стуком в висках. Мне с трудом удается сдержать дикий порыв — кинуться ему на шею, уткнуться носом в его могучее, теплое плечо, вдохнуть смесь дорогого парфюма и его кожи.

Но я сильная. Я независимая и гордая женщина. А то, что мне всю ночь снились его наглые, властные поцелуи, — это ничего не значит. Ничего! Я не покажу ему свою взволнованность и растерянность.

— Тань, ты мне, может, хоть слово скажешь? — говорит Герман, а Буся с Казановой тем временем начинают неуклюже и радостно скакать вокруг нас.

И я понимаю, что кроме дикого желания прикоснуться к нему, я невероятно хочу… просто затащить его к себе в квартиру. Уложить в свою постель и заставить выспаться.

А потом, когда он проснется, сытно накормить его своими фирменными котлетками с пюрешечкой.

Но могу ли я разрешить себе такую простую радость жизни? Не будет ли потом еще больнее и горше? И могу ли я ему, Герману, сейчас поверить? Довериться?

— Тань, а Тань! — раздается за моей спиной сердитый, настороженный голос.

Я оборачиваюсь. У приоткрытой подъездной двери стоит моя соседка Людка. На ней ярко-красный махровый халат и такие же красные пушистые, нелепые тапочки. Ее жидкие белесые волосы собраны в тугой пучок на макушке, и она не спускает подозрительного взгляда с Германа.

— Это что за мужик рядом с тобой? Пристает, че ли? — она делает паузу. — Я за ним все утро слежу! Как проснулась, выглянула в окно, а он все стоит и стоит у своей машины. Бандит, что ли, какой? Караулит тебя? Угрожает?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Людка, округлив глаза, делает неуверенный шаг ко мне и шепчет уже с испугом:

— Тань, ты что, в какую-то историю влипла? В долги, что ли, влезла? — Она повышает голос. — Взяла деньги не у тех людей? Но ты не бойся! Мы тебя всем домом отобьем! Сейчас клич кину…

— Да вот уж бандитом меня никто никогда не называл, — разочарованно и недовольно вздыхает Герман и выступает вперед, заслоняя меня собой. — Никогда в жизни бандитизмом не промышлял… Папка мой замешан был, возможно, в сомнительных делах… но тогда время такое было… Непростое, знаете ли.

— Тогда ты кто ты такой? — зло спрашивает Людка, упирая руки в бока.

— А кто с утра к женщине с пакетами мяса заявляется? — строго, почти по-отцовски, парирует Герман.

Людка, опешив, замолкает. Она хмурится, затягивает пояс на халате потуже и тихо, озадаченно, шепчет сама себе:

— Ну… только мужчина с серьезными намерениями…

Она переводит на меня шокированный взгляд, прикрывает губы пальцами и шепчет уже мне:

— Танька… Ты, наконец, себе мужика, что ли, нашла?!

— Теперь весь дом будет об этом знать, — тяжело вздыхаю я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

— А в чем проблема? — невозмутимо спрашивает Герман, наклоняется и с легким усилием подхватывает оба мешка.

Он неторопливо шагает к подъезду, оглядывается на меня через плечо, и в его глазах пляшут те самые чертовы огоньки:

— Тебе давно уже можно мужика.

— Во мне же ни молодости, ни красоты, — напоминаю я ему его же слова. — Ни выгоды.

— Видимо, великая любовь подступает, — Герман пожимает плечами, и его лицо озаряется широкой, открытой, почти мальчишеской улыбкой. — Танюш, ты крепко влипла.

— Ой! — шепчет Людка и уже пулей несется к соседнему подъезду, громко шаркая подошвами своих тапочек. — Пойду Инку обрадую!

— Люда! — вскрикиваю я в пустоту. — Не смей!

Но поздно. С балкона третьего этажа доносится хриплый, победный голос нашей общей соседки Инны:

— Да я уже все подслушала с балкона! «Богиня Котлет»! — Она заливается счастливым смехом. — И да, Тань! Теперь ты мне точно должна рецепт своих котлет! Я тоже мужиков буду ловить на котлеты!

46

— Почему он так со мной поступает? — всхлипываю я и вытираю шёлковым платком слезы со щёк.

Кутаюсь под тонким, но невероятно тёплым кашемировым пледом цвета слоновой кости.

Тяжело вздыхаю, специально чуть громче, чем нужно. Прислушиваюсь сама к себе, не переигрываю ли я в своих страданиях перед сыном? Зритель должен верить, чтобы пожалеть меня.

Аркадий ставит на низенький стеклянный столик чашку с ромашковым чаем. Пар от него поднимается ленивыми волнами.

Садится на диван рядом со мной.

Я тут же укрываю его краем пледа, обнимаю за мощные плечи и притягиваю к себе. Мой сыночек. Моя гордость. Мой любимый птенчик, который уже давно вымахал в настоящего орла.

Целую его в висок, чувствуя под губами прохладу его кожи. А после разворачиваю его лицо к себе и поглаживаю щеку. Под пальцами — колючая, жёсткая щетина.

Глаза у Аркадия печальные, тёмные, как у Германа.

— Я люблю тебя, мам, — говорит он и кладёт тяжёлую голову мне на плечо.

Я прижимаюсь ухом к его темени. Он пахнет перечной мятой, древесной смолой и немного базиликом. Очень сложный парфюм.

— Твой отец настоящий козёл, — выдыхаю я, прижимая платок к носу. — Подлец. Негодяй.

— А зачем он тебе тогда нужен? — тихо и задумчиво спрашивает Аркадий.

Он находит мою свободную руку, наши пальцы переплетаются, и он мягко, но уверенно сжимает мою ладонь. Его рука большая, тёплая, сильная.

Я неожиданно теряюсь от его такого простого, но смертельно логичного вопроса.

— Зачем? Чтобы он был моим! — отвечаю я торопливо и сама понимаю, что мой ответ выходит по-девичьи капризным и злым, без единой здравой мысли. — Я решила, что он сейчас должен быть рядом.

— А почему именно сейчас ты это решила? — не отступает он.

Я опять замолкаю от его тихого вопроса и хмурюсь. Мне определённо не нравятся вопросы сына.

Они колют, как иголки. Я откидываю от себя влажный носовой платок, поддаюсь к кофейному столику и подхватываю чашку с ромашкой. Чай горчит на языке, отдаёт травяной пылью и слабым мёдом.

Аркадий дожидается, когда я вновь вернусь в исходное положение, и вновь кладёт голову мне на плечо.

— Мам. Ты же его не любишь.

— Ну что ты говоришь за глупости? — я аж вскрикиваю. Чашка с чаем в моей руке вздрагивает, и часть горячей жидкости выплёскивается на дорогой плед. Я замираю и медленно произношу: — Аркаша. Не говори вздор. Конечно, я люблю твоего отца.

Аркаша медленно отстраняется от меня, разворачивается всем торсом и приподнимает густую бровь.

Он не моргает, вглядывается в мои глаза, буравит меня этим спокойным, взглядом.

Я теряюсь. Пытаюсь спрятать свою неловкость и почему-то нахлынувший стыд за чашкой чая. Сердито отставляю её обратно на столик. Избегаю прямого взгляда сына. Медленно выдыхаю. Закрываю глаза.

— Мам, — снова говорит Аркадий, и я крепко зажмуриваюсь, а после даже сжимаю кулаки на коленях.

Если честно, то я совсем забыла, что такое любить мужчину. Что такое чувствовать когда в груди сердце бьётся часто-часто, когда перехватывает дыхание от одного лишь взгляда.

И когда коленки подгибаются. Со мной этого не было очень-очень давно.

Вчера Герман вновь был моим. Но... это уже была не страсть влюблённости. А лишь... напоминание. Напоминание о том, что мы когда-то были рядом и когда-то любили друг друга. Любили до безумия.

— Зачем ты ведёшь такие разговоры? — сипло спрашиваю я и в отчаянии смотрю на сына.

Аркадий слабо улыбается.