Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 33)

— Я и планировал к ней поехать, — кивает Аркадий и хмыкает. — И ждет меня ночь мамской истерики о том, какой ты козел и сволочь, и что нужно с тебя живьем содрать кожу.

— Ну… — пожимаю я плечами. — Она сначала терпела твои крики в детстве и выходки в подростковом возрасте. Теперь — твоя очередь.

Поддаюсь к нему ближе и заговорщически шепчу:

— Только ты сегодня не говори маме, что собрался жениться на дочери Тани. Я слабо и неловко улыбаюсь. — А то тогда и с тебя живьем снимут шкуру. — ее надо постепенно подготовить к новости.

— Надо маме кавалера найти, — хмурится Аркадий, глядя в темноту. — Слишком много у нее энергии.

— Отличная идея, — соглашаюсь я. — Ведь сейчас какой-то мужик сидит и грустит без бешеной Марго и ее криков. Жизнь ему кажется тусклой, неинтересной и пустой.

44

Караулю я Танюшку у открытого багажника. Припарковался я в нескольких метрах от её подъезда рядом с белым хэтчбеком.

Она вряд ли меня, всего такого красивого пропустит. Рассвет только-только разогнал ночную синеву и окрасил небо в грязновато-розовый цвет. Воздух холодный, свежий, пахнет мокрым асфальтом и дымком.

Я рассудил так: Таня по субботним утрам сама выгуливает Бусю. Вряд ли она станет будить любимых деток и портить им самый сладкий утренний сон.

Казанова у ног моих печально поскуливает, переминаясь с лапы на лапу. Ему не терпится вновь увидеться со своей любимой Бусей. Опускаю на него взгляд и строго говорю:

— Ты мужик или как? Возьми себя в лапы. Женщины любят серьёзных и спокойных мужчин.

Казанова будто меня понимает.

Он печально облизывается, коротко вздыхает и замолкает, уставившись горящим взглядом на запертую подъездную дверь.

Из открытого багажника веет густым, тёплым, сладковатым запахом свежего мяса.

Да, приехал я к Танюшке не с пустыми руками.

Вчера меня и моего сына вкусно и сытно накормили, а сегодня утром я должен отдать долг.

Ну, по крайней мере, это — официальное оправдание того, почему я с утра пораньше приехал обратно к Татьяне. Пришлось, конечно, пошустрить, чтобы найти мясника, который был бы готов мне продать свежее мясо в четыре утра, но связей у меня много и мясо я нашел.

Во дворе ни души. Только припаркованные машины меня окружают, да изредка пролетает ранняя птица.

А я жду. Жду, когда подъездная дверь медленно откроется и… появится Танюшка.

Сам я, похоже, тоже готов в нетерпении поскулить, но вместо этого делаю глубокий вдох и вновь смотрю на Казанову, почёсывая его за ухом.

— Терпение, мой друг. Терпение.

Выглядит Казанова сегодня тоже прилично. Я всю ночь его мыл, вычёсывал, постриг ему когти и подравнял лохматые кончики на ушах.

Так что Буся тоже должна оценить мои старания. Я привёл к ней теперь не бездомного жалкого кобеля, а приличного пса, у которого теперь даже ошейник имеется.

И вот, наконец, подъездная дверь тихо поскрипывает и отворяется. Сначала я вижу сонную и подслеповатую морду Буси, которая, прихрамывая, вываливается на улицу. Она резко останавливается, поднимает морду и начинает судорожно принюхиваться, её чёрный нос мило дергается.

Казанова рядом со мной весь напрягается, из его груди вырывается сдавленный стон.

Он перебирает лапами, но помнит мои наставления о серьёзности и не кидается к своей неуклюжей, любимой старушечке.

Затем появляется и сама Татьяна с поводком в руке.

У меня сердце буквально подпрыгивает, потом несколько раз кувыркается в груди, замирает и срывается в бешеную скачку.

И тут я понимаю. Окончательно и бесповоротно.

Мой сын был прав. Я влюбился. В пятьдесят лет я влюбился, как мальчишка.

Сонная Татьяна ещё не замечает меня. Она, прикрыв глаза, сладенько зевает. Передёргивает плечами от утренней прохлады и снова зевает с громким стоном. Она-то думает, что одна. Что ее никто не слышит. Никто не видит.

Я слышу и вижу.

Боже мой. Какая она сейчас божественно, до невозможности очаровательна. Такая сонная, такая тёплая, такая уютная в этих стареньких серых спортивных штанах и простой белой футболке, поверх которой накинут желтый кардиган крупной вязки.

Так и хочется кинуться к ней, схватить, прижать и крепко-крепко обнимать, не отпуская.

И хочется уткнуться лицом в её шею и глубоко вдохнуть запах… её тела. И, кажется, я уже чую этот аромат ее кожи. Он сладковатый, отдаёт немного цветочным мылом, свежим бельём и… немного мускусом.

И за это объятие, и за этот вдох у шеи Татьяны я готов отдать весь мир.

Да, чёрт возьми. Я явно, безнадёжно, по уши влюблён.

Буся фыркает, указывая носом в нашу сторону, и Татьяна, накогец, замечает меня. Она останавливается, застывает, как каменная статуя, крепко сжимает поводок в руке, а после с угрозой этот самый поводок складывает вдвое.

И начинает медленно помахивать им в воздухе, не спуская с меня обиженных глаз.

Моя сонная, сладкая оладушка неожиданно обратилась в разъярённую фурию.

Буся тоже не спешит на встречу к Казанове, который, забыв всю свою выдержку, нервно и предательски машет хвостом.

— Какого чёрта, Герман, ты здесь забыл? — медленно, отчеканивая каждое слово, проговаривает Татьяна и делает несколько шагов в мою сторону.

Я понимаю, что меня сейчас точно отхлестают этим тонким кожаным поводком. А я, признаться, не совсем готов к боли и крикам. Я хочу обнимашек, поцелуев и нежностей.

Я не мазохист. Меня удары поводком не прельщают.

Поэтому я торопливо ныряю в открытый багажник, подхватываю два огромных, тяжёлых пакета с мясом.

Через секунду я опускаю эти пакеты на асфальт прямо перед Татьяной.

Не отпуская ручки пакетов, я поднимаю на Таню взгляд. Я замечаю, как в ее глазах пробегает любопытство. Так. Движемся в верном направлении.

Затем я медленно распрямляюсь во весь рост и заявляю:

— Я с подношением.

Татьяна молча смотрит на меня с подозрением, но не кричит. Это хороший знак.

Значит, она тоже невероятно рада меня видеть. Буся тем временем уже суёт свой любопытный нос в один из пакетов, который громко шуршит.

— С подношением? — уточняет Татьяна.

Я медленно киваю, чувствуя, как глупая, мальчишеская улыбка расползается по моему лицу.

— Кровавое подношение для богини котлет.

45

Надо признать, меня никогда прежде не называли богиней котлет. И уж точно никто и никогда не приезжал ко мне с утра с двумя огромными пакетами мяса.

Обычно мужики, когда хотят помириться или извиниться, несут глупые, увядающие за день веники цветов или коробки конфет.

А Герман… Герман взял и купил мясо. И, черт возьми, надо признать — это сработало.

Во мне просыпается что-то древнее, первобытное… какая-то пещерная самка, оценивающая добытчика.

Герман “добыл мамонта”. Для меня. Для моих детей. И мозг отключается. Инстинкты подтверждают: передо мной стоит добытчик.

Женщины и правда в первую очередь инстинктивно ценят в мужчинах именно это — способность быть добытчиком: тем, кто принесет в пещеру еду и согреет семью.

Буся с громким шуршанием выныривает из пакета. На ее седой, колючей мордочке ростались розоватые пятна сукровицы. Она с наслаждением облизывается, беззубый рот растягивается в блаженной улыбке, и она снова ныряет в мешок.

Но не тут-то было. Казанова, до этого стоявший смиренно, как на параде, не выдерживает.

Он подскакивает к своей ненаглядной и тыкается влажным носом ей в бок, требуя внимания. Буся, оторванная от священнодействия, злобно и яростно огрызается, издавая хриплое, беззвучное «гав!».