Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 18)

— Татьяна, — начинаю я, но голос звучит хрипло. Я забыл, о чем мы говорили. Забыл ее ответ. — Если честно, я уже не помню, что ты мне ответила.

Я тяжело соображаю, когда в штанах становится тесно.

Она разочарованно вздыхает. Так может вздохнуть мать, глядя на непонятливого ребенка. Ее взгляд становится уставшим.

— Я говорила, что мужчинам стоит учиться извиняться, — говорит она, и в уголках ее губ играет горькая усмешка. — Это для женщины куда важнее, чем все эти ваши горизонтальные игрища.

И она проходит мимо меня. Просто так. Развернулась — и пошла. Как будто ничего и не было. Как будто не было поцелуя, от которого до сих пор горят губы. Как будто она не только что призналась мне в любви.

И снова это… это неприемлемое желание. Схватить ее. Прижать. Завалить на этот широкий дубовый стол, сгрести со стола все эти бумаги, компьютер, телефоны и… Нет. Я не люблю обычных. Я не хочу обычных.

Но тело действует без моего разрешения. Рука сама резко взлетает, мои пальцы смыкаются вокруг ее запястья. Кожа удивительно нежная и тонкая, я чувствую под пальцами хрупкость косточек. Я рывком разворачиваю ее к себе.

Она взвизгивает — коротко, испуганно, по-девичьи.

— Больно! — она пытается вырваться, ее пальцы бьются о мою руку, как крылья пойманной птицы. — Обалдели, Герман Иванович?!

— Потерпишь, — мой голос звучит мрачно и властно.

Я сам удивлен его тембром.

— Пустите мне пора, — зло возражает она.

— Куда это тебе пора?

Она хмурится, перестает вырываться. Ее глаза снова становятся холодными.

— Пора работать. Пора работать и разлюбливать вас.

И в этот момент я понимаю, что проигрываю. Проигрываю битву с этой «обычной» женщиной. И от этого возбуждение накрывает с новой, еще более мощной волной.

— Не буди зверя, Танюша…

27

хруст этих тонких, хрупких косточек, которые он так легко может переломить.

Но странное дело — сквозь боль пробивается пьянящая, опасная волна торжества. Довела я самодовольного мужика!

Я довела его.

Довела этого всегда невозмутимого, циничного льва до края. До той самой грани, за которой исчезают все его маски, все насмешки, и остается лишь голая, дикая мужская реакция. И мне… черт возьми, мне это нравится.

— Не буди во мне зверя, — его голос низкий, хриплый, он выдыхает горячий воздух через нос, как разъяренный бык.

Кроме его древесного парфюма я чую теперь и едкие нотки адреналина, нашего с ним общего.

Я вскидываю бровь, делая вид, что размышляю. Внутри же все ликует.

Разве можно напугать женщину тем, что в красивом, властном, богатом мужчине пробудится зверь?

Женщину, которая забыла, каковы на вкус поцелуи и как пахнет кожа любовника в пылу страсти?

О, нет. Сорокапятилетнюю одинокую волчицу, годами жившую в без ласки и страсти, таким не напугаешь.

Я совсем не против того, чтобы Герман Иванович, генеральный директор и ходячая гора тестостерона, потерял от меня голову и опрокинул меня прямо здесь, на этот лакированный паркет, в неконтролируемой ярости желания.

Но пока он похож не на разъяренного льва, а на огромного, растерянного медведя, которого за самый чувствительный нос укусила наглая, мелкая, но невероятно дерзкая полевка. Это зрелище бесценно.

И вдруг… его хватка ослабевает. Он медленно, почти нехотя, разжимает пальцы. Кровь с облегчением приливает к онемевшей коже, оставляя на ней красные, болезненные следы.

Он отступает на шаг, и в каждом его движении — напряжение, сдерживаемая грубая сила…. Герман вот-вот сорвется с цепи.

— Идите, Татьяна, — он произносит это тихо и хрипло.

Он разворачивается на носках своих безупречно дорогих туфель и широким, напряженным шагом движется к своему огромному столу у окна. Его спина, широкая и мощная в идеально сидящем пиджаке, выдает его.

Он раздражен, взвинчен. Он приглаживает рукой свои безупречно уложенные седые волосы и снова шумно выдыхает, глядя в окно на панораму города.

Мне не терпится подразнить его еще. Я чувствую себя обезьянкой, которая только что успела дернуть за усы спящего тигра и теперь с любопытством наблюдает за его реакцией.

— Я вас так смутила обычным поцелуем? — вопрошаю я, и в моем голосе звенит искреннее веселье.

Мне чертовски нравится это. Нравится дразнить того, кто так невероятно убежден в своей неотразимости и недосягаемости. Я, Татьяна, серая мышка из отдела аналитики, смогла поставить его в тупик.

Он останавливается у стола, упирается руками в столешницу, его костяшки белеют от нажима. Затем он медленно, словно рискуя что-то сломать, поворачивает ко мне голову.

— А ты, Танюша, вероятно, ждала продолжения банкета? — в его голосе снова появляются знакомые едкие нотки, но они звучат принужденно, через силу.

— Ну, вы явно меня своими угрозами не напугали, — смеюсь я открыто и чисто, наслаждаясь моментом.

Возбужденные и неудовлетворенные мужчины — невероятно милые и смешные существа. Сейчас Герман злится, но в этой злости нет его привычной холодной власти, есть лишь досада и… да, определенно, то самое неконтролируемое влечение.

— Татьяна, вы явно переступаете сейчас черту, — мрачно отвечает он.

— И какую же? — сбрасываю я с лица маску заинтересованности.

— Ту черту, за которой женщина теряет всякий стыд, — четко проговаривает он, и в его тоне слышны нотки начальника, отчитывающего непослушную подчиненную.

Но я уже не подчиненная. В этой игре мы равны.

— А вы, видимо, привыкли только к играм молодых и глупых девчонок, — пожимаю я плечами, делая вид, что разглядываю свои покрасневшие запястья. — Девчонок, которые играют для вас в смущение, игриво от вас отбиваются, убегают, а вы догоняете. Верно?

— Хм, — он хмыкает и прищуривается, и в его взгляде я вижу вспышку настоящего, не притворного гнева. — Мне не понадобилось много сил, чтобы завоевать тебя, Танюша.

Вот оно. Задело. Мои слова попали точно в больное его самолюбие.

— Все-таки, как по-разному мы смотрим на слово «завоевать», — скрещиваю руки на груди, чувствуя, как бархат пиджака приятно трется о кожу. — Как мелко вы плаваете, Герман Иванович, раз для вас поцелуй от женщины — это финишная точка вашего завоевания?

Он замирает. Молчит. Лишь щурится, и по его внезапно потемневшим, по-настоящему злым глазам я понимаю — вот она, та самая черта.

Та самая, за которой мужчина теряет всякую власть и контроль над ситуацией и над женщиной. Та, за которой его накрывает с головой бешенство и первобытная агрессия к той, кто посмела так больно укусить его раздутое эго.

И я, кажется, только что впилась в него всеми зубами.

Герман медленно, с преувеличенной театральностью, поднимает руку и указывает указательным пальцем на дверь. Его движение исполнено такой ледяной ярости, что по спине пробегают мурашки — но не от страха, а от предвкушения.

Я его не боюсь.

— Возвращайтесь к своим трудовым обязанностям, Татьяна, — его голос глух и не допускает возражений. — Я потерял к этому разговору всякий интерес.

Я не спорю. Спорить сейчас — значит признать его право выгонять меня. Вместо этого я медленно и, надеюсь, так же царственно, как это утром делала Марго, киваю.

Разворачиваюсь и шагаю к двери, чувствуя на своей спине его взгляд. Он прожигает ткань моего пиджака, кожу позвонки с ребрами.

Я неторопливо, с наслаждением протягиваю руку, берусь за холодную бронзовую ручку, открываю тяжелую дубовую дверь и выхожу в приёмную.

И вот она, расплата за мой триумф. Посреди пропитанной цветочным парфюмом приёмной меня поджидает Катюша. Она стоит, бледная, как полотно, сжав свои холеные кулачки с длинными ногтями. Ее красивое лицо искажено такой немой злобой, что, кажется, вот-вот из ее ушей повалит пар.

— Не смей, — шипит она тихо, как раненая, но все еще опасная змея. — Герман мой. Ты пожалеешь… Я не позволю тебе все испортить!

Я не пугаюсь. После только что пережитого напряжения с Германом эта угроза глупой молодухи кажется мне смешной. Я подплываю к ней вплотную, так, что наш носы почти соприкасаются. Заглядываю в ее широкие, наполненные ненавистью глаза.

И шепчу так тихо, так по-женски участливо, что сама себе удивляюсь:

— Иди помоги Герману Ивановичу… слить напряжение. Я его довела до той кондиции, когда без тебя уже никак.

Я вижу, как в ее глазах мелькает сначала недоумение, затем злорадство, а потом жадный, хищный интерес. Она отскакивает от меня, будто я ее укусила, и, не сказав больше ни слова, торопливыми шажками устремляется к двери кабинета.