Арина Арская – Босс и мать-одиночка в разводе (страница 17)

Его тело… его горячее, мощное тело, прижатое ко мне секунду назад, давало самые явные и неоспоримые доказательства того, что самодовольный «пирожочек» испытал самое что ни на есть мужское волнение.

— Ты… мой муж! — опять срывается на крик Марго, и это звучит так, будто она выплевывает собственное сердце.

Она делает несколько резких шагов вглубь кабинета, ее каблуки яростно стучат по паркету.

Я неосознанно вздрагиваю, готовясь к тому, что эта разъяренная фурия кинется на меня с кулаками, устроит ту самую некрасивую женскую драку, о которой с таким презрением говорил Герман — с визгом, царапаньем и вырыванием волос.

И вот тут его объятия слабеют. Он медленно, почти бесшумно выходит вперед, пряча меня за своей широкой спиной.

У него срабатывает тот самый мужской инстинкт — закрыть собой, защитить.

— Бывший муж, Марго, — тихо, но неумолимо напоминает он.

Лицо Марго заливается багровыми пятнами гнева. Алый цвет платья играет теперь против нее — теперь она не похожа на грозную королеву, нет… она похожа на злой, вытянутый, перезрелый помидор.

От этого нелепого сравнения меня вдруг распирает нервный смех. Я издаю короткий, похожий на чихание, звук и в ужасе прикрываю рот ладонью, зажмуриваясь. Черт, черт, черт! Теперь точно прибьет. Выпотрошит.

— Я… я… — Марго начинает задыхаться, ее грудь вздымается, как у загнанной гончей. Глаза горят лихорадочным, нездоровым блеском. — Я ненавижу тебя, Герман! Ненавижу!

И в этом отчаянном, хриплом вопле я вдруг слышу не злобу стервы, а женскую обиду.

Глубокую, старую, такую, что режет по живому. И неожиданно для самой себя я вдруг вижу в ней не мерзкую, высокомерную бабищу, а просто женщину. Женщину, которая все еще, несмотря ни на что, чувствует что-то к этому несносному, бородатому демону.

И эта мысль больно ранит мне душу.

— О, я это от тебя слышал, и не раз, Марго, — хмыкает Герман, совершенно не тронутый.

— А ты! — ее злые, полные слез глаза впиваются в меня. — Ты просто тупая бабища третьего сорта! Дура, которая решила, что у нее есть шанс с Германом! Я не знаю, что у вас за отношения, но… смотреть на вас… Гадко!

После этого она резко, как заведенная, разворачивается на своих остроносых шпильках и вылетает из кабинета, захлопнув дверь с таким грохотом, что стеклянная стена, выходящая в приёмную, звенит.

В кабинете воцаряется звенящая, оглушительная тишина. Воздух медленно остывает, наполняясь лишь звуком нашего с Германом прерывистого дыхания.

Третий сорт еще, между прочим, еще не брак. Тоже мне нашлась первосортная курица.

Герман медленно поворачивается ко мне. И я вижу на его лице ту самую хищную, самодовольную ухмылку, которая так отталкивала меня в других мужчинах.

— Моя бывшая жёнушка, — протягивает он, и его глаза блестят пошлым азартом, — почти дошла до нужной кондиции.

Я смотрю на него, все еще пытаясь перевести дух. Мои губы пульсируют, щеки пылают.

— До какой такой кондиции? — выдавливаю я тихим, сиплым шепотом.

Он делает театральную паузу и подмигивает мне.

— До такой, когда скандал заканчивается, — он делает паузу, и его голос становится низким и интимным, — и начинается нечто гораздо более интересное. Танюша.

— Что именно? — не понимаю я.

После скандалов я с бывшим мужем, например, всегда закрывалась в ванной комнате и рыдала, а потом лежала на холодном кафеле и безучастно смотрела в потолок. Разве это интересно?

— Страстное и горячее соитие, — медленно проговаривает Герман, не спуская с меня взгляда.

26

Тишина после грохочущего хлопка двери и криков моей бывшей жены кажется почти осязаемой.

Воздух в кабинете все еще вибрирует от возмущения моей Марго, и пахнет холодным цветочным парфюмом.

И… ею. Татьяной. Чем-то простым, теплым, вроде свежего хлеба или сладкой ванили с корицей.

Очень домашний запах. Очень обычный. Очень заурядный. Похоже, она утром готовила завтрак Сашке… Оладушки. Да, пахнет от Татьяны аппетитными сладкими оладушками.

Я рефлекторно сглатываю.

Я поворачиваюсь к ней, и на моем лице сама собой расплывается ухмылка. Нужно вернуть контроль, показать, кто здесь задает тон. Кто тут главный. Кто тут… босс, в конце концов.

— Страстное и горячее соитие, — произношу я, растягивая слова, наслаждаясь их пошлым и даже липким звучанием.

Пусть знает, с кем имеет дело. Я не мальчик. Очень давно не мальчик, и я не куплюсь на этот сладкий аппетитный запах оладушков.

Черт возьми, стоило позавтракать.

Я жду от Татьяны стыдливого румянца, потупленного взгляда, стыдливого всплеска.

Но ее глаза… В ее глазах я вижу не смущение, а тень. Тень возмущения. Глубокого, женского, обжигающего.

И что-то еще, что прячется под ним — едкую, горькую ревность. Она верит. Верит, что у меня с Марго все именно так и заканчивалось.

А оно так и заканчивалось. Поэтому мы так часто с Марго ссорились, кричали, ненавидели, а потом сталкивались как два злобных бешеных зверя и терзали друг друга в громкой и дикой близости.

И я опять хочу выбесить эту стерву, чтобы вновь наградить ее кожу засосами и укусами, но…

Я делаю новый вдох и опять мне чудятся сладкие оладушки с малиновым вареньем.

Татьяна прищуривается.

Вскидывает подбородок. Жест не вызова, а скорее усталого пренебрежения:

— Это так прозаично.

Ах ты… Оладушка моя малиновая! Ты сейчас должна после поцелуя со мной краснеть, заикаться, отталкивать меня с оскорблениями, убегать и даже всплакнуть от счастья.

— А что в твоем понимании было бы не прозаичным после скандала? — хмыкаю я. — Поделись? Мне очень любопытно.

Забавно, что женщин тянет к самоуверенным хамам, но в тоже время все эти наши ухмылки и насмешки их бесят.

— После ссоры было бы не прозаично извиниться перед женщиной, — пренебрежительно отвечает.

Вот черт. Она говорит это, глядя мне прямо в глаза. Без игры, без кокетства. Констатирует факт.

Она сама призналась, что влюблена в мено, но вместе с этим она чувствует ко мне сейчас отвращение. За мою напыщенность. За гордыню.

Ох, сколько раз я это видел. Смесь влечения и ненависти. Стандартно.

Я делаю шаг к ней. Сам не осознавая, почему.

Мое тело движется само, будто его тянет невидимой нитью.

Это нелогично. Глупо. Она не в моем вкусе. Совсем. Обычная. Простая.

Таких, как она, — тысячи на каждом углу. Скучные черты, невыразительная фигура, одета в дешевый пиджак… Но я возбужден.

Адски возбужден. От этого дурацкого, нелепого поцелуя. От ее наглой честности. От того, что какая-то «серая мышка» посмела вести себя так… просто.

Без лишнего смущения и стыда.

Мозг лихорадочно ищет объяснение.

А, конечно. Утро. У меня просто горячий темперамент.

Катя не успела… выполнить свои утренние обязанности. Вот тело и взбунтовалось. А эта… эта простушка просто ловко сыграла на физиологии. Под маской простоты скрывается хитрая стерва.

Она все просчитала. Пришла именно сейчас, когда на меня обычно набегает утреннее желание пошалить.

Татьяна не так проста.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть в ее лице, в этих чистых и честных глазах следы подлого, хитрого ума.