Арина Александер – Запрещенные друг другу (страница 6)
Он тихо рыкнул и завалился вместе с ней на кровать. Мужские пальцы запутались в её волосах, надавливая, и ей не оставалось ничего другого, как опуститься к вздыбленному члену.
Ну а дальше всё по сценарию. Сейчас она ему, потом он ей. Всё как у всех, ничего нового.
Но если раньше, касаясь языком гладкой головки, она заводилась, а слыша потяжелевшее дыхание, начинала и сама дышать в унисон, возбуждаясь, то сейчас оставалась безучастной.
Нет, Глеб никогда не был холоден. Даже, наоборот, с годами стал более ненасытным. Трахались едва не каждый день и порой, по несколько раз за ночь, просто… всё то непонимание, что накладывалась в течение дня, тянулось за ними и в постель. Умащивалось между ними, подавляло стоны, питалось их страстью, отдавая взамен лишь ощущения пустоты.
Разве не стоило отблагодарить за проявленное в кои-то веки понимание? Стоило. Ещё как стоило. Поэтому и «работала» умело, старательно вылизывая каждую венку, миллиметр за миллиметром.
От глубокого ныряния головки в горло на глазах проступили слёзы. Хорошо, что их появление можно списать на дискомфорт. Попробуй, догадайся, что больно-то ей от другого.
Глеб кайфовал. Видно, что нравилось. Стонал сквозь стиснутые зубы, сжимая волосы в конский хвост, и уже сам насаживался, зафиксировав её голову грубым зажимом.
Знала: он тоже не останется в долгу. Подарит не меньшее наслаждение, только получить бы его на этот раз. Суметь бы расслабиться.
— Ложись, — скомандовал Глеб, после нескольких глубоких толчков и, не дав опомниться, перевернул её на лопатки, припав губами к клитору…
Это был вагинальный оргазм, не более. Глупо ему противится, да и невозможно. Смогла-таки расслабиться, отдавшись во власть умелого языка. Но душа оставалась безучастной. Не рвалось из груди сердце, не замирало в момент кульминации.
И хуже всего было то, что Глеб в последнее время не позволял ей сполна насладиться оргазмом. Не ждал, пока прочувствует его на полную, успокоится, а сразу входил. Что это? Пофигизм? Невнимательность?
Резкий толчок. Потом ещё… и ещё… Вдруг Юля распахнула глаза и упершись руками в широкие плечи, попыталась отпихнуть мужа.
— Подожди! А презерватив?
Ответ её ошарашил:
— Хочу без него. Уже и забыл, какое это наслаждение — чувствовать тебя там. — И добавил сквозь улыбку: — Раньше было без резины и ничего.
— Раньше я хотела ребёнка.
— А сейчас что, не хочешь?
Тяжелое тело навалилось сверху, пригвождая намертво к постели. Чё-ё-ёрт…
— Подумай хорошенько… У Сашки появится братик или сестричка… Я уже давно мечтаю о ребёнке.
— Ты сейчас серьёзно?
Мечтал? Что-то она не припоминала о таком и… тут же обреченно прикрыла глаза, чувствуя в себе мощные сокращения. Даже если бы нашла в себе силы отстраниться — было уже поздно.
— Да ладно тебе, — перекатился на спину Глеб, выравнивая дыхание, — расслабься. Просто хотел посмотреть на твою реакцию.
— Посмотрел? — вскочила с кровати, ощущая между ног липкую сперму. Поскорее бы смыть её.
— Угу-у-у. Всё, как и думал. Да не истери ты так, — прозвучало буднично. — Будто в первый раз, ей-богу. Поссала, подмылась, какие вообще проблемы?
Какие проблемы?!!
Юля выскочила ванную, на ходу вытирая слёзы. Значит так, да? Браво! План просто охренительный.
Включив душ на весь напор, принялась намыливаться, с остервенением вымывая промежность. Если и планировать малыша, то только не так. Это как минимум подло. Так не поступают. Ребёнка он, видите ли, захотел. Черт, и противозачаточных под рукой нет.
Лишь когда вымыла себя до скрипа, смогла успокоиться, и то… не было стопроцентной уверенности. Потерла лицо, скользнула дрожащими пальцами в волосы и сцепила их на затылке, избавляясь от головной боли, и борясь с болезненной ломотой во всем теле, вернулась в комнату.
Думала, Глеб уже уснул. Но стоило прилечь, как он прижался к её спине и мечтательно прошептал:
— Юль, а может, и правда, заделаем киндера? Девочку, а? Хреново, когда в семье один ребёнок, по себе знаю. Сашка будет помогать тебе, заботится о сестрёнке, опекать и оберегать её, когда вырастит…
Он шептал и шептал, обнимая её за талию и не было его планам ни конца, ни края. Как же красиво он разрисовал их жизнь. Возможно, другая бы на её месте пищала от восторга, но только не она.
К переносице скатилась одинокая слеза. Не стала её вытирать, всё равно не видно. Старалась лежать расслабленно и спокойно реагировать на влажное скольжение языка по беззащитно оголенной шее.
Неужели это правда? Неужели у любви и правда есть срок? Или, может быть, всё намного проще? Просто в их семье исчезло понимание. Желание поддержать друг друга, прислушаться. Лежали в жаркой тесноте, но так далеки друг от друга. До озноба. Глеб, уверенна, испытывал её терпение, играя на расшатанных нервах, а она — надрывно стонала внутри и безмолвно изводила себя упрёками на тему: "Какая она хреновая жена, раз не хочет ребёнка от любимого мужа".
***
Глава 2
Утро для Юли — любимое время суток. Особенно раннее.
Ещё детства так повелось: просыпались ни свет ни заря и давай полоть грядки, пока жара не нагрянула. Помнится, как по первой спать хотелось, как злились с сестрой на мать, проклиная ненавистные огороды. А потом втянулись. Весна за весной, лето за летом, а там, и осень, богатая на урожай.
Привыкли. И просыпаться в пять часов утра, и любоваться красотой природы, и наслаждаться чистым воздухом.
Даже тут, в городе, утро было по-особенному чистое, свежее, манящее. С той редкой трелью птиц в кустах отцветшей сирени, крупными каплями росы на алых бутонах роз в её саду и туманной, такой невесомой дымкой вдали.
А ещё с восходом солнца исчезали все страхи, сомнения, тревоги. Не зря говорят, что утро вечера мудренее. Что ночью нас одолевают демоны; грызут плохие мысли; посещают страхи и неуверенность. Хорошо, когда коснулся головой подушки и сразу вырубился, провалившись в глубокий сон. А когда мучает бессонница? Когда настолько плохо, что ни одно самовнушение не срабатывает? Тогда ворочаешься с боку на бок, изводишься тяжкими мыслями, грызешь себя изнутри и в предвкушении смотришь в окно, ожидая, когда же наступит это долгожданное утро.
Так и было.
Пару ночей Юля не спала толком, насилуя себя никому не нужными сомнениями. И всё было бы более или менее нормально, если бы мама не приняла сторону Глеба (что было неудивительно).
— С жиру ты бесишься, доча, — напала она на неё во время телефонного разговора, когда Юля поделилась новостью о предстоящем трудоустройстве. — Смотрю, живётся тебе скучно. Да такого мужика как Глеб…
— Да, да, я знаю, — вздохнула Юля, перебивая, — надо лелеять и оберегать.
— Во-о-от, — протянула поучительно Софья Ивановна, — всё ты знаешь, но ни черта не делаешь. — Вспомни, как мы жили? Как я жила с твоим отцом?
Ну вот, началось… «С твоим отцом» — преддверие очередной лекции о том, каких мужчин не стоит к себе подпускать и на пушечный выстрел, а каких — боготворить и возносить на пьедестал.
Софья Ивановна никогда не говорила «мой муж», не было его у неё по факту. Так, приходил домой под вечер некий подвыпивший мужик, гонял всех с монтировкой, дубасил, если попадались под руку, а потом заваливался спать где попало. Муж? Неее. Дерьмо, самое настоящее. И не выгонишь, скотину, жили-то в его доме. Только и оставалось уповать, что когда-нибудь напьется до усрачки и оставит всех в покое.
Ничего хорошего от такого брака она не увидела кроме двух красавиц-дочерей. Потому сейчас, когда у тех возникали ссоры, непонимания с мужьями — старалась вмешаться и обязательно помирить «непутёвую молодёжь». У них-то, в отличие от неё, мужья самые что ни на есть настоящие, работящие, ответственные, надёжные. А им вечно что-то не так. Ты посмотри, балованные какие стали.
— Мам, давай не будем сейчас об отце, — скривилась Юля, невольно поежившись. Сколько лет прошло, а белесый шрам внизу спины служил отличным напоминанием каким «любящим родителем» был Анатолий Бандурко.
Грешно признаться, но когда он умер, все вздохнули не то, что с облегчением, а с самой настоящей радостью. Только тогда и зажили по-настоящему, вкусили и прелести сытого стола, и спокойного сна. Даже деньги появились на мелкие растраты.
— Нет, доченька, будем, — и не думала сдаваться мать. — Если у тебя проблемы с памятью — так я напомню, как ваш отец избивал меня, изменял, а я что? Терпела. О вас думала в первую очередь. Всегда задавалась вопросом: куда я пойду? Кому я нужна? А ты… — прервалась, набирая в легкие очередную порцию воздуха, — вечно вам с Людой что-то не так. Не сидится на жопе ровно.
Тогда Юля закатила глаза, оставив свое мнение при себе. Маму не переспорить. Проще с ещё одним Глебом ужиться, чем что-то доказать родной матери. Не то, чтобы она была непонимающей или черствой. Нет. Просто когда человек прожил половину жизни под давлением и побоями, то у него сформировался по этому поводу определенный пунктик, гласивший о том, что если мужчина за мир в семье, ни разу не поднял на тебя руку и не пришёл домой выпившим — это подарок свыше. Таких ещё попробуй найти в наше время.
Отец и правда оставил после себя неизгладимые впечатления не только у Софьи Ивановны. Юля, ещё будучи девятилетней девчонкой, поклялась, что выйдет замуж только за доброго, непьющего парня. Глупо, конечно. У них же на лбу не написано, кто кем станет после десяти лет совместной жизни. Вон, её папка тоже слыл на заводе самым лучшим работником. Красовался на доске почёта, каждый год возил семью в Ялту, баловал, оберегал. А потом… Эх… Ну да ладно. Что сейчас толку вникать во всё это, когда невозможно ни время вернуть вспять, ни стереть болезненные воспоминания.