Арина Александер – Виновник завтрашнего дня (страница 24)

— Здравствуй, мама, — присела на корточки у гранитной плиты, с любовью оглаживая высеченные в камне до боли родные черты. — Как ты тут? Соскучилась?.. Я тоже соскучилась, — улыбнулась мягко, уже не плача. Прошли те времена, когда сидя на лавочке, могла часами рыдать, сокрушаясь над своим одиночеством. Сейчас всё иначе. Вместо слёз — долгие монологи. Вместо горьких улыбок и причитания «почему?» — тихая грусть и смирившаяся боль. — Я сделала кое-что плохое, — опустилась на край плиты, сметая ладонью прошлогодние листья. — Ну, как плохое… смотря с какой стороны посмотреть. Ты точно бы обрадовалась, узнав, что твоя Ладка-Мармеладка влюбилась. Да, можешь себе представить? Влюбилась. При чем сильно, мам. Настолько, что если он сейчас исчезнет — жить без него не смогу. Но… ты даже не догадываешься, в кого именно. — Подтянула к подбородку согнутые в коленях ноги и, обхватив их руками, отстраненно посмотрела вдаль. — Помнишь Лёшку?.. Он ещё жутко раздражал тебя?.. Вот в него и влюбилась. Видишь, как сложилось… ты переживала за Вику, а оказывается… следовало переживать за меня. Не знаю, как это произошло… С детства ли воскресло это чувство или недавно накрыло, не могу сказать, но… полюбила того, кто ещё ни разу не посмотрел на меня, как на женщину. Мой разум смеется надо мной, мам, насмехается в открытую, обвиняя в глупости, а вот сердце… ему достаточно самой малости — его присутствия рядом, даже если «это рядом» означает холодное отчуждение. Это такое безумие… — рассмеялась, вытирая катившиеся по щекам влажные дорожки, — самое настоящее помешательство. Я уже смирились, что никогда не увижусь с ним… и тут такая встреча. Мам, я тогда была сама не своя, но именно в тот момент, обнимая его, была самой счастливой. Я постоянно повторяю себе: «Ты для него никто, всего лишь напоминание из прошлого, маленькая девочка, неожиданно повзрослевшая. Только и всего», но мне плохо… так плохо, что не знаю, как быть. Это и есть любовь, мам? Когда радуешься от понимания, что дышишь с ним одним воздухом, когда смотришь в глаза и медленно умираешь от невозможности произнести «люблю» — это она и есть?.. — сглотнула болезненную колкость, глядя на копошившихся в траве солдатиков. — Никогда бы не подумала, что любовь может быть настолько многогранной. В ней столько горечи, столько отравляющего душу яда и одновременно… она сама жизнь…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Легкий ветерок шевелил волосы, играл с одинокими елями, перебирал длинными ветвями росшей у могилы берёзы, навевая воспоминания из прошлого.

В них мы пекли знаменитые некрасовские вафли на школьный ярмарок. Ругались за первую двойку и потерянный бант. Смеялись над сочинением «Когда я выросту — стану космонавтом». Мама тогда ухахатывалась до слёз, представляя меня в космосе, а мне было радостно, что смогла рассмешить её. Мы даже песни пели одни и те же, при чем, начинали одновременно, ни с того ни с сего, и следом замирали, удивленно уставившись друг дружке в глаза…

Так и сидела на прохладной плите, улыбаясь драгоценным воспоминаниям и перебирала на запястье крошечные звенья серебряного браслета, подаренного мамой на десятилетие.

Хорошо, что приехала, что выговорилась, вернула давно утерянное чувство легкости и умиротворения. Реально вздохнула на всю мощь легких, сбросив с плеч давящую тяжесть.

Казалось, время остановилось, но когда посмотрела на часы — тихо ахнула, обнаружив, что прошло почти два часа. А ведь ещё надо наведаться к Машке и успеть вернуться в универ.

Зато Сеня выспался после очередной бессонной ночи и теперь во всю потирал заспанное лицо, пытаясь взбодриться.

— Всё? — поинтересовался, как только я подсела к нему в салон.

Просто и кратко. Без всякой соли на раны и искреннего сочувствия. Не нуждалась я в нем, что раньше, что сейчас.

— Ага, теперь поехали к Машке, только Сень, предупреждаю, без наглёжа, хорошо? Держи свои пошлые шуточки при себе!

— Обижае-е-ешь, — протянул хрипло, разворачиваясь в направлении города. — Ты ещё не знаешь, насколько твой дружбан умеет быть воспитанным. Мы не только гуляем до утра да девок трахаем.

— Да Вы что?! — наигранно удивилась, параллельно выполняя обязанности штурмана. — Тогда удивите меня, Арсений Викторович, потому что до сих пор за вами числились только эти два качества.

Мироненко принялся наигранно возмущаться, дескать, сколько лет дружим, а я так и не разглядела в нем истинного джентльмена, и посоветовал прикупить очки, а я впервые за долгое время хохотала до колик, чувствуя, как легко и радостно становится на сердце.

— Кто там? — послышалось за дверью. Ничего не меняется, всегда один и тот же вопрос. Я обхватила руками купленный в кондитерской торт и подмигнула Арсению, намекая подыграть.

— Открывайте, полиция! — пробасил он, придав ещё большей густоты низкому голосу. Я ударила его коленкой под зад, покрутив у виска пальцем.

Сенька только хотел возмутиться, недовольно потирая ушибленное место, как тётя Надя распахнула дверь, видать, рассмотрев нас в глазок. Ясный пень, какие из нас менты, когда в одной мордашке точно признала подружку дочери, а вторая, патлатая, с серёжкой в ухе, вряд ли от мира сего.

— Владочка, вот так сюрприз! Проходите, проходите, — поманила в прихожую, распахнув объятия. — Выросла-то как! Красавица!

— Здравствуйте, тёть Надь! — обняла в ответ, предварительно вручив Арсению сладкое. — Простите, что без предупреждения.

— Да ты что? Мы всегда рады гостям. Проходите, не стесняйтесь. А это кто? — кивнула на Мироненка, лукаво сверкнув серыми глазками. — Неужели парень?

Мы одновременно выкрикнули «Нет!» и зашлись громким смехом.

— Это мой друг, Арсений. Приехали вместе. А Машка дома? — выглянула из-за неё, рассматривая квартиру.

— Дома. Кофе закончился, пошла в магазин, скоро должна вернуться. Пойдемте на кухню.

Сеня изъявил желание покурить, видимо, чувствуя себя слегка не в своей тарелке и вручив мне обратно торт, поспешил на улицу.

Я прошла на кухню, присаживаясь на мягкий уголок, и принялась наблюдать за суетливыми движениями Лёшкиной мамы.

— Рассказывай, давай, — потребовала мягко, расставляя на столе чашки, — как поживаешь? Исхудала, смотрю.

— А-а-а-а, так пустяки, — отмахнулась, не горя желанием затрагивать болезненную тему, хотя на языке так и вертелась новость о Лёшке. Нельзя. Да и не имела я права лезть в его жизнь настолько глубоко.

— Неужели влюбилась? — продолжая изучать мое мгновенно покрасневшее лицо, подытожила тёть Надя и улыбнулась, сообразив, настолько точно попала в цель. Знала бы она, ещё в кого — вообще бы грохнулась в обморок.

Я опустила глаза, испугавшись. Ведь если она так с ходу раскусила мою тайну, что тогда говорить о Лёшке?! Вот засада-а-а-а… А я ещё удивляюсь, отчего он морозиться. Да у меня на любу написано: «трахни меня».

— Да нет, с чего вы взяли?.. — принялась разглаживать на скатерти несуществующие складки.

— Ага, расскажешь кому-нибудь другому. А у меня, знаешь ли, двое детей и уж что-что, а различить влюбленный блеск в глазах могу безошибочно. Ну и, кто он? Если, конечно, не секрет.

Получите-распишитесь. Что тут ещё скажешь? Отнекиваться? Бессмысленно, и так сидела красная, как маков цвет.

— Эм… тёть Надь, вы чего? Нет никакой влюбленности. Это… от быстрой ходьбы… ага.

А тёть Надя, знай, только посмеивалась, рассматривая меня ещё пристальней, и игриво выгибала бровь, давая понять, что ни капельки не верит моим нелепым объяснениям. Я задумчиво смотрела в окно и, делая вид, что выглядываю Машу, отвечала на дежурные вопросы о Вике, учёбе, жизни в целом, взамен задавая такие же.

Слава Богу, в прихожей послышались шаги и спустя минуту на кухню влетела визжащая на всю квартиру Машка.

— Владка!

— Машка!

— Почему не позвонила!?

— А я сюрприз решила сделать!

Мы скакали в объятиях друг друга, словно школьницы и взахлеб рассказывали друг дружке последние новости.

— Эй, козочки, вы бы посторонились! — шутливо шикнула на нас тёть Надя, когда мы едва не впечатали её в стенку. — А ещё лучше, берите вон торт и бегом в комнату. И Арсения прихватите! — крикнула вдогонку. — Сколько парень будет мерзнуть на улице.

При имени Арсения Машка сразу навострила уши, и выглянуло в окно.

— Это твой, что ли?

Что значит «мой»? Как такое вообще можно предположить?

— Нет, это друг. Се-ня! — свесилась с подоконника, зазывая в квартиру. — Иди к нам!

— Ага, друг. Рассказываешь тут сказки.

— Маш, я серьёзно. Сенька — одногруппник, приехал со мной… э-э… за компанию, чтобы не было в пути скучно.

— Ну да, так мы и поверили, правда, мам?

Подружка практически светилась весельем, а завидев Мироненка, аж засмущалась, кокетливо опустив густые ресницы. А Сеня-то, Сеня… вот где перья распустил, едва не раскланиваясь в приветствиях. Жаль, Чистюхина не видела. И что самое интересное, Гончарова сразу позабыла про недавние наезды, да и Сеня как-то поутих, вел себя заторможено и не сводил с Машки светившихся живым интересом глаз. А что? Она у меня красивая, стройная, с длинными волосами и изумительными серыми глазками. Арсений то и дело замирал на полуслове, наблюдая за её реакцией.

Разговориться, в принципе, получилось. Постепенно, слово за слово, улыбка за улыбкой и Машкина комната взорвалась громоподобным хохотом. Пускай и не получилось посекретничать по душам, но я была рада, что друзья нашли общий язык и уже сейчас перебивали друг друга, спеша поделиться смешными историями.