Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 20)
Попервости Нашатырь со свойственным ему апломбом петушился и яростно протестовал против своего незаконного задержания. Вслед за тем принялся сочинять отчаянные небылицы, рассчитанные на доверчивых простаков, обнаруживая при этом недюжинный талант импровизатора. В конце концов пришлось ему выкладывать все начистоту, потому что другого ничего не оставалось.
Откровенный рассказ неудачливого охотника за миллионами и порадовал Александра Ивановича Ланге и, как часто бывает, добавил ему новых беспокойств.
Следы вели в Басков переулок.
Соблазнительно было немедленно встретиться с тайным советником, задать ему несколько щекотливых вопросов. Подобные соблазны довольно часто возникают в следственной практике. Не мудрствуй без нужды, как бы подсказывают они, иди к цели прямо, ставь лобовые вопросы, и ты добьешься успеха.
Печатник знал им цену, этим лукавым соблазнам. Менее всего мог он рассчитывать на откровенность Путилова. Нет, саморазоблачений от этого деятеля не дождешься, сколько ни надейся. Этого надо припереть к стенке неопровержимыми доказательствами, лишь тогда он заговорит, да и то сквозь зубы.
А банковский статистик Путилов продолжал тем временем свои ежедневные хождения на службу и обратно. Ходит себе и ходит, чинный, невозмутимый, с портфелем из крокодиловой кожи взамен хозяйственной сумки и с туго свернутым зонтиком. Остановит его случайный прохожий на улице — с удовольствием остановится, скажет, который час, не остановит никто — важно шествует по своему неизменному маршруту.
Вот эти-то якобы случайные прохожие и привлекли однажды внимание чекистов. Что-то слишком регулярно попадаются они тайному советнику на его пути, почти каждый день. Нет ли за уличными встречами чего-либо затаенного, скрываемого от посторонних?
Далее пошла серия удивительных открытий.
Долговязый сутулый мужчина в надвинутой на глаза шляпе, расспрашивавший тайного советника возле Аничкова моста, как доехать ему до Финляндского вокзала, при ближайшем рассмотрении оказался Алексеем Александровичем Рихтером, бывшим полковником лейб-гвардии Семеновского полка. Этот Рихтер, родившийся и всю жизнь проживший на берегах Невы, сам мог бы выполнять обязанности гида в Ленинграде.
Еще поразительней выглядела другая мимолетная уличная сценка. На углу Надеждинской и Невского тайного советника остановил смуглолицый мужчина в клетчатом пальто спортивного покроя. Учтиво поинтересовался, который час, выслушал ответ и, поблагодарив, быстро нырнул в толпу.
Непросто было угнаться за быстроногим типом в клетчатом пальто. Однако и результат превзошел все ожидания. К вечеру помощники Печатника доподлинно установили, что это был член правления нелегальной «кассы взаимопомощи» лицеистов некий Шильдер. В случайных прохожих играли, таким образом, люди, превосходно знающие друг друга.
— Молодцы, ребятки! — похвалил своих сообразительных помощников Александр Иванович Ланге. — Вот теперь мы с вами, похоже, зацепились за стоящие вещи...
— А теперь, Савва Лукич, потрудитесь объяснить ваш повышенный интерес к дому Кочубея на улице Петра Лаврова. Что вы там собирались найти?
— Видите ли, гражданин следователь, это — история умопомрачительная, и я, право, не уверен, смогу ли вас убедить...
— Рассказывайте, я вас слушаю.
— Нынешней весной, примерно в конце мая, была у меня несколько странная встреча. В Летнем саду, с одним почтенным старикашкой. Годков так на восемьдесят, а может, и поболее того. Познакомились мы в общем-то случайно и разговорились. Старикашка этот открыл мне свою великую тайну. Доверительно, разумеется, под большим секретом. Фамилию назвать отказался, но дал почувствовать, что состоит в родстве с ныне покойным князем Кочубеем, скончавшимся в Баден-Бадене. По словам старикашки, в особняке князя на Фурштадтской замурован сейф с фамильными драгоценностями. Старикашка умолял меня посодействовать выемке этого сейфа и в награду предложил двадцать процентов куртажных. Остальное он якобы обязан отправить вдове князя, которая больна и нуждается в помощи.
— Вы, разумеется, дали свое согласие?
— Каюсь, гражданин следователь, не удержался. Двадцать процентов куртажных могли составить достаточно приличную сумму, а материальное мое положение не из блестящих. Мы условились, что я помещу в «Красной газете» объявление о продаже инкрустированного перламутром секретера, что должно было означать успешное завершение выемки...
— Любопытно. Выходит, этот ваш таинственный старичок был уверен, что вы его не обманете?
— А как же, гражданин следователь! Савва Туманов беден, это правда, но благородства отнюдь не лишен!
— Послушайте, Туманов, вы отдаете себе отчет, где сейчас находитесь?
— Само собой, гражданин следователь. В ГПУ нахожусь, в узилище для контриков, но, уверяю вас, — по чистейшему недоразумению.
— Шутовской тон оставьте, Туманов. И сказочки свои могли бы приберечь для более подходящего общества. Итак, кто вас снабдил вот этой схемой расположения тайника?
— Я же вам сказал, старикашка один, фамилию его не знаю.
— Где вы с ним встретились?
— В Летнем саду, возле памятника великому баснописцу Крылову.
— А не в кондитерской Жоржа Бормана на Невском?
— Вот видите, Туманов, шуточки бывают хороши лишь к месту, а в вашем положении они выглядят просто глупыми. Стало быть, где и когда вы познакомились с Александром Сергеевичем Путиловым?
— Извините меня, гражданин следователь, я действительно малость зарапортовался и вел себя, как последний дурак. Очень прошу, не сердитесь, я все вам расскажу по правде. Александра Сергеевича я знаю давно, с мальчишеских лет. Дело в том, что моя покойная матушка служила в канцелярии Совета Министров, и у Александра Сергеевича, как бы это выразиться, был с ней амурный грешок...
— Грешки вашей матушки меня не интересуют. На каких условиях вы согласились работать?
— Александр Сергеевич Путилов просил передать мне, что в случае удачи мне выделят пятьдесят процентов...
Николай Третий или Кирилл Первый?
Год 1925-й начался с разгула стихии.
В ночь на 3 января заштормило, с Финского залива поднялся шквалистый, сильный ветер, и Нева опять вышла из гранитных своих берегов, причинив Ленинграду новые убытки и разрушения. В сравнении с катастрофическим наводнением в сентябре 1924 года разрушения были помельче, и материальные потери не столь опустошительны, но тревог досталось ленинградцам с избытком.
На Балтийском судостроительном заводе пришлось отсрочить закладку серии первых советских лесовозов.
Торжественная церемония у стапеля состоялась только во второй половине января, и на митинге корабелов была зачитана телеграмма председателя ВСНХ Дзержинского. «Закладка судов в Ленинграде, — писал Феликс Эдмундович, — это еще один шаг к раскрепощению рабоче-крестьянского Союза от рабской зависимости, в которой иностранный капитал держал царскую Россию». Головному лесовозу серии присвоили имя «Товарищ Красин».
Краснопутиловцы, неизменно идущие в авангарде ленинградского рабочего класса, ознаменовали начало нового года выпуском двух магистральных паровозов, значительно увеличив декабрьскую свою производительность труда. По тем масштабам это был крупный трудовой успех.
Население города на Неве увеличилось за истекший год на сто сорок тысяч человек, заметно перевалив за миллион.
Возросла нужда в жилье, и стройсезон 1925 года обещал быть, как никогда, оживленным. По плану Ленсовета в городе намечалось выстроить тридцать четыре новых каменных дома, рассчитанных на пять тысяч новоселов. Подобного размаха строительных работ при Советской власти еще не случалось.
Помимо того, были запланированы и другие жизненно необходимые новшества. Например, строительство мощной водопроводной подстанции за Невской заставой, дающей возможность жителям этой рабочей окраины отказаться от пользования неочищенной невской водой.
Боевым лозунгом текущего момента сделалась культсмычка города и деревни.
Промышленные предприятия Ленинграда брали шефство над отдаленными уездами и волостями губернии, деятельно налаживали работу сельских изб-читален. В подшефных волостях начали открываться созданные ленинградцами прокатные пункты сельскохозяйственных машин. Тракторов в них пока было маловато, а новые конные молотилки и веялки имелись в достатке.
На Монетном дворе начали пробное изготовление первых советских золотых червонцев. В Москве, в Колонном зале Дома Союзов, открылся судебный процесс Ивана Окладского — подлого провокатора, выдавшего царской охранке Желябова, Халтурина и других выдающихся деятелей «Народной воли».
«Ленинградская правда» в одном из номеров напечатала протест Бориса Лавренева, гневно выступившего против беззастенчивого, с шулерскими подтасовками и наглыми купюрами, опубликования его рассказа «Сорок первый» на страницах рижской белоэмигрантской газеты «Сегодня».
«Конечно, нет необходимости доказывать налетчикам наглость их поступка, ибо они люди конченые, — говорилось в письме известного советского писателя. — Но во избежание вешания на меня собак досужими охотниками, считаю нужным заявить, что воровской налет на мою общественную и литературную честь совершен по всем правилам эмигрантской шантрапы — без моего ведома».