Ариф Сапаров – Фальшивые червонцы (страница 19)
Рассчитавшись с кассиршей за купленные сладости, отошел от прилавка и скромный банковский статистик. Поставил на мраморный столик корзиночку с пирожными, рассеянно посмотрел на окружающих, не спеша полез в карман пальто за перчатками. При этом, будто машинально, он вынул сложенный вчетверо листок плотной синеватой бумаги, употребляемой обычно для изготовления калек и чертежей.
В следующее мгновение по соседству с Александром Сергеевичем появился лохматый молодой человек в кожаной тужурке мотоциклиста, проделавший примерно те же самые операции. Не поглядев друг на друга и не обмолвившись ни единым словечком, они натянули перчатки, взяли со столика свои корзиночки и разошлись. Синеватый листок мотоциклист ловко сунул в карман своей тужурки.
Мимолетная эта пантомима, разыгранная с виртуозным умением, заставила решать молниеносную задачу на сообразительность. Помощник Печатника, начинающий чекист из практикантов, присланных на Гороховую комсомолом, нес в тот вечер службу без напарника и разорваться, естественно, не мог. Пойдешь за мотоциклистом — упустишь главную свою цель, отправишься по привычному маршруту к Баскову переулку — обязательно упустишь лохматого молодого человека, который к тому же на собственном мотоцикле и скроется из виду запросто.
Как ни зелен был юный практикант, а задачу решил безошибочно, с тонким пониманием мгновенно изменившейся обстановки, заслужив тем самым похвалу Печатника.
Менее суток понадобилось на сбор необходимой информации о мотоциклисте, пожаловавшем вдруг в кондитерскую для встречи с тайным советником. Информация эта была не совсем обычной и открыла новое направление поиска. Волей-неволей пришлось заниматься делишками, очень уж смахивающими на сюжетные хитросплетения детективных романов.
Лохматого молодого человека величали Саввой Лукичом Тумановым. По месту жительства числился он в лицах свободной профессии, на учет Биржи труда не становился, якобы из-за неуплаты членских взносов в профсоюз, а если глянуть в корень, отбросив всю эту маскировочную шелуху, был обыкновенным пройдохой и мошенником. Не очень, правда, значительного масштаба, скорей всего, из кандидатов в крупные авантюристы.
Пестрая биография Саввы Лукича Туманова, известного более под кличкой Нашатырь, целиком соответствовала принципам, которыми он руководствовался в жизни.
Был когда-то Нашатырь студентом Горного института — исключен со второго курса за злостные хищения в профессорском гардеробе. Неведомо каким чудом пролез в комсомол — изгнан с позором за соучастие в темных махинациях спекулянтов. Несколько месяцев трудился в угрозыске, принят был с практикантским испытательным сроком — обвинен в самочинных обысках, едва спасся от скамьи подсудимых.
Самоновейшей страстью этого искателя приключений, целиком пожирающей все его время, стала охота за миллионами. Нашатырь заделался кладоискателем.
Сведущие люди утверждали, что некие сокровища он уже разыскал — то ли шкатулку с драгоценностями, то ли закопанный на огороде ящик фамильного серебра, но в последний момент будто бы постигло его страшное разочарование. В чем заключалось это разочарование, установить пока не удалось. Зато удалось доподлинно выяснить, что охота за кладами идет полным ходом и приятелям своим, таким же мошенникам, в минуту веселых застольных откровений Нашатырь пообещал стать чуть ли не Ротшильдом, так как держит в руках все нити к будущему своему обогащению.
Не существовало еще в литературе великого комбинатора Остапа Бендера, не родилась еще голубая мечта о Рио-де-Жанейро, благословенной обители миллионеров. Своим дружкам Нашатырь сказал, что, разбогатев, немедленно переберется в Париж. Не через румынскую — через финляндскую границу, где у него есть знакомые контрабандисты, знающие надежные тропы.
Розыски кладов и сокровищ, к слову заметить, в первой половине двадцатых годов были довольно модным общественным поветрием. Как-то сами собой возникали упоительные, волнующие слухи о несметных богатствах, спрятанных убегавшими от революции аристократами, о бриллиантовых диадемах и платиновых слитках, ждущих, когда их извлекут на свет божий удачливые ловцы счастья. Бойкие газетные сообщения об удивительных находках в помещичьих усадьбах и княжеских особняках заметно подогревали интерес к кладоискательству. В итоге охотников за сокровищами развелось изрядное число, и Савва Лукич в этом смысле особой оригинальностью не отличался.
Наблюдение за Нашатырем установило вскоре, что манит его к себе главным образом бывшая Фурштадтская улица, переименованная в улицу Петра Лаврова.
Каждое утро Савва Лукич прохаживался по Фурштадтской из конца в конец, неизменно задерживаясь возле особняка князя Кочубея. Особняк этот, как и другие дома столичной знати, после революции был густо заселен, что, по некоторым признакам, вносило дополнительные трудности в и без того нелегкую задачу Нашатыря.
Вскоре Савва Лукич покончил с уличными прогулками и начал переходить к более активным действиям. Явился к управдому, предъявил поддельное удостоверение агента угрозыска, долго рассматривал план второго этажа и с приличествующей моменту суровой дотошностью выяснял всевозможные подробности о жильцах, квартирующих в княжеских покоях.
Наибольшее внимание Нашатыря привлекла, несказанно удивив управдома, одинокая старуха Пелагея Матвеевна, занимавшая бывший кабинет Кочубея. Точнее заметить, не весь кабинет, а левую его половину, украшенную старинным камином с затейливыми украшениями из саксонского фаянса: при распределении жилплощади слишком просторный княжеский кабинет был поделен надвое дощатой перегородочкой, как, впрочем, и все другие помещения особняка.
Управдом поспешил заверить сотрудника угрозыска, что Пелагея Матвеевна ни в чем предосудительном не замечена. Состоит, правда, в церковной «двадцатке» Пантелеймоновской церкви и целыми днями мотается по городу с какими-то поручениями батюшки, но это еще не криминал. Задолженности по квартплате за ней не числится, подозрительные личности не заходят, краденого не скупает. Все это, должно быть, обыкновенное недоразумение или сознательный оговор безвредной старухи. Если товарищу из уголовного розыска желательно, он, управляющий домом, вызовет Пелагею Матвеевну в контору и все в момент разъяснится.
От встречи со старухой Нашатырь благоразумно уклонился. Во всяком случае, не пожелал встречаться в конторе, при свидетелях, сухо поблагодарив управдома. Зато на следующее утро пожаловал к Пелагее Матвеевне собственной персоной. Сотрудником угрозыска называться не стал, скромно сообщил, что работает монтером в Электротоке и намерен обследовать состояние проводки на предмет предотвращения возможных коротких замыканий.
Обследование проводки было на редкость обстоятельным, отнюдь не лениво-казенным, и Пелагея Матвеевна осталась в полном ублаготворении.
Не поленившись, представитель Электротока обстучал молоточком стены кабинета, залез в камин, чтобы убедиться в исправности дымохода, и, что особенно растрогало старуху, взялся безвозмездно починить замок, которым Пелагея Матвеевна запирала свое жилище. Был приветлив и уважителен, не поморщившись выслушивал все ее жалобы на рыночную дороговизну и многочисленные хворобы.
Замо́к он починил с поразительной быстротой, возвратив в тот же день к вечеру. От вознаграждения за труды решительно отказался, чаю с вареньем и то не попил, сославшись на ужасную свою перегруженность служебными заданиями. Пожелал Пелагее Матвеевне всего наилучшего и откланялся. Истинно благородный молодой человек, каких теперь немного.
Охота за кладом приближалась к решающему действию.
Оставлять и далее инициативу в руках пройдошливого Нашатыря вряд ли было целесообразным. Посоветовавшись с Мессингом, Печатник решил предпринять меры, отрезавшие Савве Лукичу дорогу к обогащению.
Кабинет князя Кочубея и впрямь оказался с любопытной начинкой. Не потребовалось слишком больших усилий для обнаружения замурованного в стене, по соседству с камином, маленького железного ящика. Вот только содержимое княжеского тайника вызвало бы, наверно, у Саввы Лукича еще одно жестокое разочарование.
В ящике, запечатанном сургучной печатью, хранилась толстенная пачка акций «Франко-русского смешанного общества», ставшая всего лишь бумажной макулатурой. Еще в нем были просроченная закладная на родовое поместье князей Кочубеев в Полтавской губернии, серебряный царский рубль, известный нумизматам под наименованием «семейный» и представляющий некоторую ценность, а также триста рублей новенькими керенками. Лежал еще в ящике кожаный бювар с любовными письмами на французском языке, многие из коих были датированы минувшим, девятнадцатым веком.
Никаких драгоценностей в железном ящике не оказалось. Раскрасневшаяся от свалившихся на ее голову неожиданностей, Пелагея Матвеевна засвидетельствовала сей несомненный факт с явным огорчением, поставив в протоколе свою подпись квартиросъемщицы.
Нашатыря в то дождливое пасмурное утро задержали у ворот особняка князя Кочубея. Вооружен он был комплектом специальных инструментов, аккуратно уложенные в кожаный докторский саквояжик, заранее предвкушал серьезные перемены в своей жизни и с величайшей неохотой отправился на Гороховую.