Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 99)
Его первые политические ассоциации после ухода из Темпла были связаны с вигами, поскольку они казались более прогрессивной партией и могли найти место для человека, у которого больше мозгов, чем денег. В 1701 году он опубликовал памфлет в духе вигов «Надеюсь, что это так. Галифакс, Сандерленд и другие лидеры вигов приняли его в партию и пообещали ему преференции в случае прихода к власти. Обещания не были выполнены; возможно, эти люди опасались неуправляемого нрава Свифта, а его пера — обоюдоострого меча. Во время длительного визита из Ирландии в Лондон в 1705 году Свифт завоевал дружбу Конгрива, Аддисона и Стила. Аддисон приписал ему экземпляр «Путешествия по Италии» со словами: «Джонатану Свифту, самому приятному собеседнику, самому верному другу и величайшему гению своего века, эту работу преподносит его покорнейший слуга автор»; 103 Но эта дружба, как и дружба Джонатана со Стилом и Поупом, угасла в пылу восстания Свифта.
Во время очередного визита в Лондон он развлекался тем, что уничтожал претенциозного астролога. Джон Партридж, сапожник, ежегодно рассылал альманах, изобилующий предсказаниями, основанными на движении звезд. В 1708 году Свифт выпустил конкурирующий альманах под псевдонимом Исаак Бикерстафф. Одно из предсказаний Исаака гласило, что 29 марта в 11 часов вечера Партридж умрет. 30 марта «Бикерстафф» опубликовал письмо, в котором с триумфом сообщал, что Партридж умер в течение нескольких часов после предсказанного времени, и в убедительных подробностях описывал приготовления к похоронам. Партридж заверил Лондон, что он еще жив, но Айзек ответил, что это заверение было подделкой. Городские умники подхватили мистификацию; Канцелярия вычеркнула имя Партриджа из своих списков, а Стил, открывая в следующем году «Татлер», взял Исаака Бикерстаффа в качестве его мнимого редактора.
В 1710 году Свифт снова покинул Ларакор, на этот раз в качестве эмиссара ирландских епископов, чтобы попросить распространить «Щедрость королевы Анны» на англиканское духовенство Ирландии. Годольфин и Сомерс, члены Совета королевы от вигов, отказались предоставить такую возможность, если духовенство не согласится смягчить Закон об испытаниях. Свифт категорически возражал против такого послабления. Уиги обнаружили, что он был тори в религии, и Свифт практически признал себя тори в политике, когда написал: «Я всегда ненавидел эту схему политики… установления денежного интереса в оппозиции к земельному». 104 Он обратился к лидерам тори, Харли и Болингброку, получил радушный прием и в одночасье стал убежденным тори. Став редактором газеты «Тори Экзаминер», Свифт продемонстрировал свой стиль, описав лорда-лейтенанта Ирландии, секретарем которого был друг Свифта Аддисон:
Томас, граф Уортон…благодаря удивительному телосложению, уже несколько лет как миновал свой великий климакс без каких-либо видимых последствий старости, как в теле, так и в уме; и это несмотря на постоянное увлечение теми пороками, которые обычно изнашивают и то, и другое. Он постоянно ходит на молитвы… и говорит пошлости и богохульства у дверей часовни. В политике он пресвитерианин, в религии — атеист; но в настоящее время он предпочитает блудить с папистом». 105
Обрадованные этим убийством, министры Тори поручили Свифту написать трактат «Поведение союзников» (ноябрь 1711 г.) в рамках своей кампании по свержению Мальборо и прекращению войны за испанское наследство. Свифт утверждал, что непопулярные налоги, взимаемые для финансирования длительного конфликта с Людовиком XIV, можно сократить, ограничив долю Англии в нем морем; он с силой выразил жалобу землевладельцев на то, что расходы на войну слишком сильно отражаются на земле и слишком слабо — на купцах и промышленниках, которые неплохо зарабатывают на войне. Что касается Мальборо: «Была ли эта война благоразумно начата или нет, очевидно, что истинной причиной или мотивом ее было возвеличивание определенной семьи, и, короче говоря, это была война генерала и министерства [вигов], а не принца или народа». 106 Он подсчитал, что вознаграждение Мальборо составило 540 000 фунтов стерлингов — «и эта цифра не была неточной». 107 Месяц спустя Мальборо был осужден. Его откровенная герцогиня, у которой единственный в Англии язык был таким же острым, как у Свифта, в своих мемуарах рассматривала это дело с точки зрения вигов:
Преподобный мистер Свифт и мистер Приор быстро выставили себя на продажу… оба были людьми остроумными и неординарными, готовыми пустить в ход все, что у них было, ради выгодного скандала, и оба были из тех, кто не в силах покраснеть или оступиться ради интересов своих новых хозяев. 108
Они вознаградили своих новых слуг. Мэтью Приор был отправлен дипломатом во Францию, где хорошо себя зарекомендовал. Свифт не получил никакой должности, но теперь был настолько близок с министрами Тори, что смог добиться многих синекур для своих друзей. Он был гением щедрости по отношению к тем, кто не перечил ему. Позже он утверждал, что сделал для пятидесяти человек в пятьдесят раз больше, чем Темпл когда-либо делал для него. 109 Он убедил Болингброка помочь поэту Гею. Он позаботился о том, чтобы министерство тори продолжило выплату пенсии, которую Конгрив получал от вигов. Когда Поуп попросил подписчиков финансировать его перевод Гомера, Свифт велел подписаться всем своим друзьям и искателям мест и поклялся, что «автор не начнет печататься, пока я не получу за него тысячу гиней». 110 В клубах он затмил Аддисона. Теперь он почти каждый вечер ужинал с великими людьми и не терпел ни от кого из них превосходства. «Я так горд, — писал он Стелле, — что заставляю всех лордов подходить ко мне… Я должен был ужинать у леди Эшбернхем, но драбб не позвала нас в карете, как обещала, а прислала за нами, и я отправил свои извинения». 111
Именно в эти три года (1710–13) в Англии он написал странные письма, опубликованные в 1766–68 годах под названием «Дневник к Стелле». Ему нужен был кто-то, кто мог бы стать доверенным лицом его герцогских обедов и политических побед; кроме того, он любил эту терпеливую женщину, которой уже подходило к тридцати, но которая все еще ждала, когда он решится. Должно быть, он любил ее, ведь иногда он писал ей по два раза в день и проявлял интерес ко всему, что касалось ее, кроме женитьбы. Мы никогда не ожидали от столь властного человека таких игривых изысков и причудливых прозвищ, таких шуток, каламбуров и детского лепета, какими Свифт, не ожидая их публикации, осыпал эти письма. В них много ласки, но мало предложений, разве что Стелла могла прочесть обещание жениться в его письме от 23 мая 1711 года: «Я больше ничего не скажу, но прошу вас быть спокойной, пока Фортуна не возьмет свое, и верить, что благополучие М.Д. [Стеллы] — самая большая цель, к которой я стремлюсь во всех своих занятиях». 112 И все же даже в этой переписке он называет ее «соплячкой», «дурочкой», «королевой», «нефритом», «шлюхой», «приятной сучкой» и другими подобными ласковыми словами. Мы улавливаем дух этого человека, когда он говорит Стелле:
Сегодня днем я был у господина секретаря в его кабинете и помогал ему препятствовать помилованию человека, осужденного за изнасилование. Заместитель министра был готов спасти его, руководствуясь старым представлением о том, что женщину нельзя изнасиловать; но я сказал секретарю, что он не может помиловать его без благоприятного заключения судьи; кроме того, он — скрипач, а следовательно, негодяй, и заслуживает повешения за что-то другое; так он и будет висеть. Что; я должен отстаивать честь прекрасного пола! Правда, этот парень уже сто раз с ней спал; но какое мне до этого дело? Что? Должна ли женщина быть изнасилована, потому что она шлюха? 113
Физические недуги Свифта могут помочь нам понять его плохое настроение. Уже в 1694 году, в возрасте двадцати семи лет, он начал страдать от головокружения в ушном лабиринте; время от времени он испытывал приступы головокружения и глухоты. Известный доктор Рэдклифф порекомендовал сложную жидкость, которую нужно было держать в мешочке внутри парика Свифта. С годами болезнь усугублялась и, возможно, стала причиной его сумасшествия. Вероятно, в 1717 году он сказал поэту Эдварду Янгу, указывая на увядающее дерево: «Я буду как это дерево: Я умру на вершине». 114 Одного этого было достаточно, чтобы заставить его усомниться в ценности жизни и, конечно, в мудрости брака. Возможно, он был импотентом, но в этом мы не уверены. Он много ходил пешком, чтобы избежать физического распада; однажды он прошел пешком от Фарнхема до Лондона — тридцать восемь миль.
Его недомогание усиливалось болезненной остротой чувств, которая часто сопутствует остроте ума. Он был особенно чувствителен к запахам на городских улицах и в людях; он мог по запаху определить гигиену мужчин и женщин, которых встречал; и он пришел к выводу, что человеческая раса воняет. 115 Его представление о любящей женщине было отчасти таким.
Он описывает «Прекрасную молодую нимфу, ложащуюся в постель», а затем ту же даму на подъеме: