Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 67)
Словно бросая последний вызов мрачному времени, он в один день (20 сентября 1670 года) опубликовал два неослабевающих мильтоновских произведения: Paradise Regained и Samson Agonistes. В 1665 году Томас Эллвуд, прочитав предыдущую эпопею, бросил Мильтону вызов: «Ты много сказал здесь о потерянном рае, но что ты можешь сказать о найденном рае?» 135 Мильтон остро чувствовал это, но не понимал, как он может показать, что Рай вновь обретен в любой момент истории; даже смерть Христа не очистила человека от преступлений, похоти и войны. Но он считал, что в сопротивлении Христа искушениям Сатаны он видит обещание, что Бог в человеке когда-нибудь победит Дьявола в нем и сделает человека пригодным для жизни под властью Христа и справедливости на земле.
Поэтому в четырех «книгах» Paradise Regained Мильтон сосредоточил жизнь Христа не на распятии, а на искушении в пустыне. Сатана предлагает Христу «юношей-страстотерпцев… светлее Ганимеда», затем «нимф… и наяд… и дам Гесперид». 136 затем богатство — все безрезультатно. Сатана показывает ему императорский Рим под властью Тиберия, измученного, бездетного и непопулярного; разве Христос не хотел бы с помощью Сатаны возглавить революцию и стать императором мира? Поскольку это не привлекает Иисуса, Сатана показывает ему Афины Сократа и Платона; не хочет ли он присоединиться к ним и стать философом? Затем Сатана и Христос вступают в странный спор о сравнительных достоинствах греческой и древнееврейской литературы. Христос утверждает, что еврейские пророки и поэты намного превосходят греков:
После двух «книг» споров Сатана признает себя побежденным и взлетает на крылья, а хор ангелов собирается вокруг торжествующего Христа и поет:
Мильтон рассказывает эту историю не с благозвучной возвышенностью больших эпосов, а со свойственной ему легкостью стиха и пристрастием к аргументации, одновременно раскрывая свою эрудицию в географии и истории. Он не продолжает историю до распятия; вероятно, он не был согласен с мнением, что именно смерть Христа вновь открыла врата Рая. Счастье можно было обрести только с помощью добродетели и самоконтроля. Он никогда не мог понять, почему Англия отказывается всерьез воспринимать это абсурдное переписывание Евангелий. Он считал, что поздний эпос не уступает раннему, разве что в объеме. 139 «Ему было невыносимо слышать, как «Потерянный рай» предпочитают «Восстановленному раю»». 140
Мильтоновский огонь в последний раз вспыхнул в «Самсоне Агонисте». Бросив вызов Гомеру, Вергилию и Данте своим эпосом, теперь он бросил вызов Эсхилу и Софоклу пьесой, которая приняла все ограничения греческой трагедии. В предисловии читателя просят обратить внимание на то, что драма подчиняется классическим единствам и избегает «ошибки поэта — смешивать комическое с трагической грустью и серьезностью или вводить тривиальные и вульгарные лица»; здесь Мильтон отворачивается от елизаветинцев и примыкает к грекам; не отстает он и от своих аттических образцов. Самсон, у которого Делила вырвала волосы, а филистимские похитители выкололи глаза, не просто повторяет безглазого Эдипа в Колонусе; он — сам Мильтон, живущий в мире враждебном и невидимом:
Действительно, вся пьеса может быть истолкована как удивительно последовательная аллегория: Мильтон — Самсон, мучимый невзгодами; побежденные евреи — пуритане, избранный народ, сломленный Реставрацией; победившие филистимляне — торжествующие язычники-роялисты, а крушение их храма — почти пророчество «Славной революции», свергнувшей «идолопоклонников» Стюартов в 1688 году. Делайла — это вероломная Мэри Пауэлл, а хор повторяет аргументы Мильтона в пользу развода. 142 Мильтон почти очистился от своих фурий, высказав их через Самсона, который смиряется со своим грядущим концом:
В июле 1674 года Мильтон почувствовал, что теряет силы. По неизвестным нам причинам он отказался от написания завещания; вместо этого он передал своему брату Кристоферу «нункупативное» — чисто устное — завещание, о котором Кристофер сообщил следующее:
Брат, часть, причитающуюся мне от мистера Пауэлла, отца моей бывшей жены, я оставляю недобрым детям, которых я имел от нее; но я не получил никакой части ее; и моя воля и смысл таковы, что они не должны иметь никакой другой выгоды от моего имущества, кроме упомянутой части и того, что я кроме того сделал для них, так как они были очень непослушны мне. А все остальное мое имущество я оставляю в распоряжение Елизаветы, моей любящей жены. 144
Это устное завещание было повторено его женой и другими лицами в разное время.
Он решительно держался за жизнь, но день ото дня его подагра усиливала боли, калеча руки и ноги. 8 ноября 1674 года его охватила лихорадка, и в ту же ночь он умер. Он прожил шестьдесят пять лет и одиннадцать месяцев. Он был похоронен на кладбище своей приходской церкви, Сент-Джайлс, Крипплгейт, рядом со своим отцом.
Устные завещания признавались в английском праве до 1677 года, но подвергались тщательной проверке со стороны суда. Дочери оспорили завещание Милтона; судья отклонил его, отдал две трети жене, одну треть, в общей сложности триста фунтов, дочерям. Причитающаяся «доля» от мистера Пауэлла так и не была выплачена.
Хотя мы знаем о Мильтоне гораздо больше, чем о Шекспире, и так много должны записать, чтобы представить его, мы все еще не знаем достаточно, чтобы судить о нем — если это вообще возможно о каком-либо человеке. Мы не знаем, сколько поводов для обиды давали ему его дочери, как они относились к третьей жене, которая так утешала его старость; мы можем только сожалеть, что он не сумел завоевать их любовь. Мы не знаем до конца его причин, побудивших Кромвеля выступить в роли цензора прессы после того, как он так красноречиво выступал за «нелицензированное книгопечатание». Мы можем приписать большую часть его жестокости в спорах нравам и нормам того времени. Мы можем простить его тщеславие и эгоизм как костыль, на который опирается гений, когда он не получает поддержки от аплодисментов мира. Нам не нужно восхищаться им как человеком, чтобы восхищаться им как поэтом и одним из величайших прозаиков Англии.
Те, кто решается прочитать «Потерянный рай» от начала до конца, с удивлением обнаруживают, как часто он взлетает на высокий уровень воображения и изречений, так что со временем мы прощаем скучные страницы аргументов, науки или географии как передышки между возвышениями; было бы абсурдно ожидать, что эти лирические полеты будут продолжаться постоянно. В коротких стихотворениях они поддерживаются. А в прозе Мильтона есть отрывки, особенно в «Ареопагитиках», непревзойденные по силе и великолепию, по мысли и музыке, во всей светской литературе мира.
Современники принесли ему лишь скупую славу. Во времена господства своей партии он был воином и писал прозу, а его ранняя лирика была забыта. Более крупные стихи он опубликовал при той Реставрации, которая презирала его род и неохотно согласилась оставить его в живых. Когда Людовик XIV попросил своего посла в Лондоне назвать лучших из ныне живущих авторов Англии, тот ответил, что в стране нет ни одного достойного автора, кроме Мильтона, который, к сожалению, защищал рецидивистов, которых сейчас вешают, живых или мертвых. Однако даже в ту буйную эпоху самый знаменитый поэт, Джон Драйден, которого Мильтон считал «хорошим рифмоплетом, но не поэтом», не был в Англии. 145 оценил «Потерянный рай» как «одну из величайших, благороднейших и возвышеннейших поэм, которые создал этот век или народ». 146 После свержения Стюартов Мильтон вступил в свои права. Эддисон щедро расхваливал его в «Зрителе». 147 После этого образ Мильтона становился все более величественным и святым в сознании англичан, пока Вордсворт в 1802 году не смог апострофировать его:
Его душа была подобна монументу, и он жил отдельно даже от самых близких ему людей; но его ум простирался, как величественные небеса, над всеми заботами людей, а его голос до сих пор звучит, как гомеровский многоголосый таласс, «море многоглавое».
ГЛАВА IX. Реставрация 1660–85
I. СЧАСТЛИВЫЙ КОРОЛЬ
29 мая 1660 года, ровно через тридцать лет после своего рождения, Карл II въехал в Лондон на фоне такого народного ликования, какого еще не было на памяти англичан. Двадцать тысяч человек городского ополчения сопровождали его, размахивая знаменами и размахивая мечами, по улицам, усыпанным цветами, увешанным гобеленами, шумящим трубами, колоколами и приветственными криками, и запруженным половиной населения города. «Я стоял на Стрэнде и смотрел на это, — писал Ивлин, — и благословлял Бога». 1 Это свидетельствовало о нравах Англии и крахе пуританства: в то время как для свержения Карла I потребовалось шесть лет войны и беспорядков, при восстановлении его сына не было пролито ни капли крови. В течение всего того экстатического лета англичане стекались в Уайтхолл, чтобы приветствовать короля. «Желание мужчин, женщин и детей увидеть Его Величество и поцеловать ему руки, — рассказывал один из очевидцев, — было столь велико, что в течение нескольких дней ему не хватало времени на еду…. И король, желая доставить им такое удовольствие, никого не пускал, а предоставлял свободный доступ всем желающим». 2 Он сказал, что желает сделать своих людей такими же счастливыми, как он сам.