Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 66)
И вот он спорит с Евой, как рационалист, нападающий на обскурантистскую церковь:
Однако ангел Рафаил советует Адаму сдержать свое любопытство к Вселенной: неразумно человеку стремиться к знаниям, выходящим за рамки его земных возможностей; 115 Вера мудрее знания.
Мы должны были ожидать, что Мильтон истолкует «первый грех» не как стремление к знаниям, а как сексуальный контакт. Напротив, он поет совершенно непуританскую паремию о законности сексуального удовольствия в рамках брака; и он представляет Адама и Еву как предающихся таким тактильным ценностям, оставаясь при этом в «состоянии невинности». 116 Но после «грехопадения» — съедения запретного плода с древа познания — они начинают испытывать стыд при сексуальных контактах117. 117 Теперь Адам видит в Еве источник всего зла, «ребро, искривленное природой», и скорбит о том, что Бог вообще создал женщину:
И тут, так скоро в библейской истории брака, первый мужчина выступает за то, чтобы мужу было легче развестись с женой. Почти забыв об Адаме, Мильтон повторяет в стихах то, что говорил в прозе о должном подчинении женщины мужчине. 119 Он вернется к этому рефрену в «Самсоне Агонисте»; 120 Это его любимая мечта. А в своей тайной «De Doctrina Christiana» он ратовал за восстановление многоженства. Разве Ветхий Завет не санкционировал его, и разве Новый Завет не оставил этот полезный и мужественный закон не отмененным? 121
Как бы ее ни интерпретировали, «первое непослушание человека» оказалось слишком узкой темой, чтобы заполнить двенадцать канто. Эпос требовал действия, действия и действия; но поскольку восстание ангелов закончилось к моменту начала повествования, его драматизм может войти в поэму только через воспоминания, которые являются затухающим эхом. Сцены сражений хорошо описаны, с должным столкновением оружия и рассечением голов и конечностей, но трудно почувствовать боль или экстаз от таких воображаемых ударов. Подобно французским драматургам, Мильтон предается страсти к ораторскому искусству; все, от Бога до Евы, произносят речи, а Сатана не находит адского пламени препятствием для риторики. Тревожно узнать, что даже в аду нам придется слушать лекции.
Бог в этой поэме — не неописуемое сияние, ощущаемое в «Парадизо» Данте; он — схоластический философ, который долго и неубедительно объясняет, почему он, всемогущий, позволяет Сатане существовать и искушать человека, предвидя, что тот поддастся и приведет все человечество к векам греха и страданий. Он утверждает, что без свободы греха нет добродетели, без испытаний нет мудрости; он считает, что лучше пусть человек столкнется с искушением и устоит перед ним, чем вообще не будет искушен, совершенно не предвидя, что в молитве «Отче наш» будет содержаться просьба к Богу не вводить человека в искушение. Кто может не сочувствовать восстанию Сатаны против такого невероятного садиста?
Действительно ли Мильтон верил в этот предопределяющий ужас? По-видимому, потому что он излагал его не только в «Потерянном рае», но и в своем тайном сочинении «De Doctrina Christiana»; 122 Задолго до сотворения человека Бог определил, какие души должны быть спасены, а какие — прокляты. Это тайное сочинение, однако, содержало некоторые ереси; Мильтон никогда не публиковал его; оно было обнаружено только в 1823 году и попало в печать только в 1825 году.
Это удивительный документ. Он начинается с благочестивого предположения о том, что каждое слово в Библии было вдохновлено Богом. Мильтон признает, что библейский текст пострадал от «повреждений, фальсификаций и мутаций», но даже в своем нынешнем виде он является творением Бога. Он не допускает иного, кроме буквального, толкования. Если Писание говорит нам, что Бог отдыхал, или боялся, или каялся, или гневался, или огорчался, эти утверждения следует воспринимать по достоинству, а не разбавлять метафорами. Даже телесные части и качества, приписываемые Богу, должны приниматься как физически истинные. 123 Но в дополнение к внешнему откровению о Себе в Писании Бог дал нам внутреннее откровение, которое представляет собой Святой Дух, говорящий в наших сердцах; и это внутреннее откровение, «свойственное каждому верующему, намного превосходит… и является более надежным руководством, чем Писание». 124 Однако в своих аргументах Мильтон цитирует Библию как последнее и решающее доказательство.
На основании Писания он отвергает ортодоксальный тринитаризм и отдает предпочтение арианской ереси: Христос был буквально Сыном Божьим, но Он был рожден Отцом во времени; поэтому Он не был со-вечен Отцу и никогда не был равен Ему. Христос — это агент, созданный Богом как Логос, через который должно было быть создано все остальное. Мильтон не признает творения ex nihilo, из ничего; мир материи, как и мир духа, — это вневременная эманация из божественной субстанции. Даже дух — это тонкая, бесплотная материя, и его не следует слишком резко отличать от материи; в конечном счете материя и дух, а в человеке тело и душа, едины. 125 Эти взгляды имеют значительное сходство со взглядами Гоббса (1588–1679) и Спинозы (1632–77), которые умерли в одно десятилетие с Мильтоном (1608–74). Вероятно, Мильтон был знаком с работами Гоббса, которые наделали много шума при дворе Карла II.
Личная религия Мильтона оставалась странной смесью теизма и материализма, арминианской свободы воли и кальвинистского предопределения. В своих произведениях он представляется глубоко религиозным человеком; однако он не посещал церковь, даже до своей слепоты, и не совершал никаких религиозных обрядов у себя дома. 126 «В распределении его часов, — писал д-р Джонсон, — не было ни одного часа молитвы, ни в одиночестве, ни с домочадцами; опуская публичные молитвы, он опускал все». 127 Он презирал духовенство и сетовал на то, что Кромвель сохранил оплачиваемое государством духовенство как форму «блуда», вредную как для церкви, так и для государства. 128 В одном из своих последних выступлений («Трактат об истинной религии, ереси, расколе, веротерпимости и наилучших средствах предотвращения роста папства», 1673) он прямо противоречит второй Декларации о снисхождении Карла II (1672), предупреждая Англию не терпеть католиков, атеистов или любую секту, которая не признает Библию единственной основой своего вероучения.
Именно этот человек, погрязший в ереси, антиклерикализме и нонконформизме, дал христианскому вероучению самое благородное современное изложение.
VIII. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ: 1667–74
На седьмом десятке жизни Мильтон сохранил, за исключением слепоты, физическое здоровье и гордость, которые поддерживали его на протяжении многих религиозных и политических конфликтов. Обри описывает его как «стройного человека… среднего роста…. красивого и хорошо пропорционального тела……цвет лица очень светлый;… здоровый и свободный от всех болезней; редко принимал какие-либо лекарства; только к концу жизни его посетила подагра». 129 Его волосы, разделенные посередине, спадали локонами до плеч; глаза не подавали признаков слепоты; походка была по-прежнему прямой и твердой. Когда он выходил на улицу, то одевался с особой тщательностью и носил меч, ибо гордился своим мастерством фехтования. 130 Человек, ставший серьезным и невеселым от излишней уверенности, но достаточно приятный в общении, если не перечить. Он не был совсем пуританином: у него было пуританское сознание греха, ада, избрания и непогрешимого Писания, но он ценил красоту, наслаждался музыкой, писал пьесы и хотел иметь много жен; среди его лишенной юмора торжественности сохранился отголосок елизаветинской элегантности. Он был эгоистом или проявлял свой природный эгоизм в необычной крайности; он «не был невеждой в своих собственных частях», как выразился Энтони Вуд; 131 и, по словам Джонсона, «едва ли какой-нибудь человек когда-либо писал так много и хвалил так мало». 132 Вероятно, гений должен быть эгоцентричен, подкреплен внутренней гордостью, чтобы уверенно противостоять толпе. Что труднее всего принять в Мильтоне, так это его способность к ненависти и несдержанность по отношению к тем, кто отличался от него. Он считал, что мы должны молиться за своих врагов, но при этом «публично призывать проклятия на врагов Бога и Церкви, а также на лжебратьев и на тех, кто виновен в каких-либо тяжких преступлениях против Бога или даже против самих себя». 133 Другой стороной этого накала страстей была смелость пророка, обличающего свое время. Вместо того чтобы умолкнуть во время бунта Реставрации, он осмелился обрушиться на «придворные похождения» при Карле II, на «похоть и насилие» во дворцах, на «купленные улыбки блудниц», на «развратные маскарады или полуночные балы». 134