Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 41)
Он был четырнадцатым ребенком в семье клерка Парижского парламента. Предназначенный для священства, он изучал теологию в Сорбонне. Он взбунтовался, занялся юриспруденцией и начал практиковать, когда умер его отец (1657), оставив ему наследство, достаточное для стихотворного творчества. Он провел десять лет, оттачивая свое перо; затем в двенадцати «Сатирах» (1666 и далее) он произнес приговор своим собратьям. Его тревожила «эта страшная толпа голодных рифмоплетов»; 43 Он набросился на нее, как орда саранчи; он называл имена, наживая врагов рифмой; и, чтобы свалить на голову женщин, он высмеял романы, которыми госпожи де Скюдери и де Ла Файет использовали бумагу и часы Франции. Он восхвалял древних, а из современных — Мальгерба и Ракана, Мольера и Расина. «Я думаю, — говорил он, — что без ущерба для совести и государства мы можем назвать плохую поэзию плохой и имеем полное право скучать от глупой книги». 44 Эти сатиры, в свою очередь, надоели нам, потому что их цель была достигнута: осужденные поэты были уничтожены за пределами нашей памяти или интереса; кроме того, нежные люди среди нас, особенно если мы авторы, предпочитают критиков, которые направляют нас к хорошему, а не тех, кто превозносит плохое.
Приняв суровость Ювенала в «Сатирах», Буало в серии «Посланий» (1669–95) сдерживает свою секиру в угоду более мягкому настроению Горация и добивается более плавного стиля. Именно эти поэтические письма заставили Людовика пригласить его ко двору. Король спросил его, какие из его собственных стихов он считает лучшими. Буало, рассчитывая на главный шанс, не стал читать ничего из своих опубликованных работ, а продекламировал как «наименее плохие» несколько еще не напечатанных строк в честь Великого Монарха. Он был вознагражден пенсией в две тысячи ливров, 45 и стал персоной грата при дворе. «Мне нравится Буало, — сказал Людовик, — как необходимый бич, который мы можем направить против дурного вкуса второсортных авторов». 46 И как Людовик поддерживал Мольера в борьбе с фанатиками, так он не выразил никакого протеста, когда Буало опубликовал шуточную эпопею «Лютрин» (1674), высмеивающую сонных и прожорливых церковников. В 1677 году сатирик стал официальным историографом наряду с Расином, а в 1684 году он был наконец принят в Академию по прямому указанию короля и вопреки протестам тех, кого он клеймил.
Поэма, которая пронесла его через водовороты времени, — «Поэтическое искусство» (1674), по влиянию соперничающее со своим образцом, «Ars poética» Горация. В самом начале Буало предупреждает молодых бардов, что Парнас крут; пусть они убедятся, прежде чем взойти на священную гору муз, что у них есть что-то, что стоит сказать, что укрепит истину и придаст тенденцию к благородному чувству — сделает хорошим смысл и вкус. Варьируйте свои речи, советует он им; слишком одинаковый и равномерный стиль (как у Буало) усыпляет нас; и «счастлив тот поэт, который легким прикосновением переходит от тяжелого к сладкому, от приятного к суровому». 47 Следите за каденцией своих слов. Следуйте правилам языка и стиля Мальербе. Изучайте не современников, а древних: в эпической поэзии — Гомера и Вергилия, в трагической драме — Софокла, в комедии — Теренция, в сатире — Горация, в эклоге — Феокрита. «Торопись медленно; не теряя мужества, двадцать раз положи свое произведение на наковальню… Добавляй изредка, опускай часто». 48 «Люби тех, кто тебя критикует, и, склоняясь перед разумом, исправляй себя без жалоб». 49 «Трудись во славу, и пусть не жалкая выгода будет предметом твоего труда». 50 Если вы пишете драмы, соблюдайте единство:
В одном месте, в один день, в один час, один единственный свершившийся факт
До самого конца в театре, заполненном до отказа.
— «Пусть одно действие, совершенное в одном месте и в один день, сохранит театр полным до конца». 51 «Изучайте двор и знакомьтесь с городом; и то, и другое богато образцами; возможно, именно так Мольер выиграл приз в своем искусстве». 52
Буало присоединился к Мольеру в деле высмеивания précieuses и презирал искусственную любовную поэзию, которая ослабила французский стих. Против этого батоса чувств он поднял картезианское поклонение разуму и классическое привитие сдержанности. Он сформулировал принципы классического стиля и обобщил их в двух классических строках:
— «Так любите же разум; пусть ваши сочинения черпают из него и свое великолепие, и свою ценность». 53 Никакой сентиментальности, никакого эмоционализма, никакой напыщенности; никакого педантизма, никакой искусственности, никакой напыщенной неясности. Идеал в литературе, как и в жизни, — стоическое самообладание и «ничего лишнего».
Буало любил Мольера, но сожалел о его спусках в фарс. Он любил Расина, но, видимо, не замечал его романтической экзальтации чувств и его взрывоопасных героинь — Гермионы, Береники, Федры. Воин должен преувеличивать свою долю правды. Буало был слишком похотливым бойцом, чтобы понять слова Паскаля о том, что сердце имеет свои причины, которые не может понять голова, и что литература без чувств может быть гладкой, как мрамор, и холодной. Гораций допускал наличие чувств: «Если хочешь, чтобы я плакал», чтобы я чувствовал то, что ты пишешь, «ты должен сначала прослезиться» — ты должен сам почувствовать, о чем идет речь. Вся литература и искусство Средневековья остались скрыты от Буало.
Влияние его учения было огромным. На протяжении трех поколений французская поэзия и проза пытались придерживаться его классических правил. Эти правила были использованы при формировании стиля английской литературы «века Августа», которому Поуп откровенно подражал в своем «Очерке критики» (L'Art poétique). Влияние Буало принесло и вред, и пользу. Отрицая воображение и чувство, оно затормозило поэзию во Франции после Расина и в Англии после Драйдена; стих в своих лучших проявлениях приобрел чеканную форму скульптуры, но потерял тепло и цвет живописи. Тем не менее было хорошо, чтобы идеал разума вошел в беллетристику; слишком много глупостей было написано о любви и пастухах; Европа нуждалась в гневном презрении Буало, чтобы очистить литературный воздух от абсурда, жеманства и поверхностных чувств. Возможно, отчасти благодаря Буало Мольер поднялся от фарса к философии, а Расин усовершенствовал свое искусство.
Как и Буало, купив в подарок от короля (1687) дом и сад в Отей, он ничего не сказал в своих трудах об окружающей его природе, за исключением того, что отныне эти поля носят имя Депрео. Там почти все оставшиеся годы он жил в простом покое, никогда не посещая двор, но тепло принимая своих друзей. Люди отмечали, что «у него было много друзей, хотя он обо всех говорил плохо». 54 Он был достаточно смел, чтобы выразить сочувствие Порт-Роялю и сказать одному иезуиту, что «Провинциальные письма» Паскаля — шедевр французской прозы. Он пережил всех, кто принадлежал к кругу, в котором он был заслуженным теоретиком: Мольера давно уже не было в живых, Лафонтен ушел в 1695 году, Расин — в 1699-м; старый и больной сатирик с чувством говорил о «дорогих друзьях, которых мы потеряли и которые исчезли velut somnium surgentis» — как сон человека, пробуждающегося ото сна. 55 Когда смерть приблизилась, он покинул Отей и отправился умирать (1711) в покои своего духовника в монастыре Нотр-Дам. Там, надеялся он, сатана не посмеет его тронуть.
VI. РОМАНТИЧЕСКИЙ ПРОТЕСТ
Дамы не столь благосклонно относились к классическим канонам разума, умеренности и сдержанности, как старый Корнель и молодой Расин. Их мир был царством чувств и романтики, и браки по расчету, которые они заключали, скорее возбуждали, чем сдерживали любовные фантазии. Наряду с классической драмой романтический роман приобрел огромные масштабы, широкое признание и международное влияние. Дамы Франции никогда не испытывали недостатка в таких романах и никогда не находили их слишком длинными. Когда Готье де Ла Кальпренед остановил свой «Клеопатр» после десяти томов (1656), его невеста отказалась выходить за него замуж, пока он не закончит его еще в двух. 56
Миля. Мадлен де Скюдери поработила половину Франции своими десятитомными романами «Артамен, или Великий Сайрус» (1649–53) и «Клели» (1654–60). Французское общество было польщено тем, что в этих романтических пролиферациях герои под псевдонимами описывали и разоблачали знаменитостей того времени. Вскоре дамы и кавалеры в салонах называли себя именами из романсов, учились вздыхать и отрицать, как их герои и героини; мадемуазель де Скюдери сама стала Сафо, и так к ней обращались в салонах до конца ее девяносто четвертого года. Она писала в угоду своему брату Жоржу, публиковала свои книги под его именем и предпочитала его слежку браку. Ее господство над грамотными женщинами и надушенными мужчинами продолжалось до тех пор, пока мольеровские «Придирки» и «Знатоки женщин» не изменили литературную моду; тогда Мадлен мужественно скрыла от прессы последние из своих девяноста томов. Те, кто страдает от нехватки времени, все еще могут найти в пятнадцати тысячах страниц «Великого Кира» или десяти тысячах «Клели» отрывки, отличающиеся деликатностью чувств или замечательные по анализу характера. А Ла Скюдери заслуживает памяти еще и за то, что трудился на благо женского образования во Франции.