Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 43)

Он заболел сифилисом, она ругала его, но с любовью ухаживала за ним.

Она пыталась привить ему немного религии, но у нее самой ее было так мало, что она не могла дать ему много. Ее трогали проповеди Бурдалуэ, у нее случались вспышки благочестия, но она с улыбкой относилась к религиозным процессиям, которые так радовали обитателей приютов. Она читала Арно, Николя и Паскаля, сочувствовала Порт-Роялю, но ее отталкивала их сосредоточенность на том, чтобы избежать проклятия; она не могла заставить себя поверить в ад. 69 В целом она сторонилась серьезных мыслей; такие вопросы были не для женщин и нарушали очарование комфортной жизни. Тем не менее, ее чтение было самым лучшим — Виргилий, Тацит и Святой Августин на латыни, Монтень на французском, она досконально знала пьесы Корнеля и Расина. Ее юмор был сердечнее, радостнее, чем у Мольера. Выслушайте ее друга, склонного к рассеянному созерцанию:

На днях Бранкаса опрокинули в канаву, где он оказался настолько в своей тарелке, что спросил у тех, кто пришел ему помочь, не нуждаются ли они в его услугах. Его очки были разбиты, и голова тоже, если бы ему не повезло больше, чем мудрости; но все это, похоже, ничуть не мешало его размышлениям. Сегодня утром я написал ему весточку… чтобы сообщить, что он перевернулся и едва не сломал себе шею, поскольку, как я полагал, он единственный человек в Париже, который об этом не слышал. 70

В целом эти письма представляют собой один из самых откровенных портретов в литературе, ведь маркиза беззаботно повествует о своих недостатках и достоинствах. Любящая мать, дома в столичных салонах и на полях Бретани; рассказывающая дочери о последних сплетнях аристократии, а также о том, что «соловей, кукушка и пеночка начинают [петь] весной в лесу»; редко произносящая дурное слово о сотнях людей, которые мелькают на ее двух тысячах страниц; всегда готовая помочь тем, кто попал в беду, и украшающая свою речь нежными комплиментами и вежливостью; Время от времени виновная в бесчувственном веселье (как, например, когда она шутила по поводу повешения некоторых бедных бретонских повстанцев), но чувствительная к страданиям бедняков; потворствующая безнравственности своего времени и класса, но сама безупречная в поведении; дух, кипящий доброй волей и радостью жизни; слишком скромная, чтобы опубликовать книгу, но пишущая на лучшем французском в ту эпоху из лучших французских, когда-либо написанных.

Думала ли она, что ее письма могут быть опубликованы? Иногда она предавалась риторическим полетам, словно чуя типографские чернила; однако ее письма полны деловых подробностей, эмоциональной близости и компрометирующих откровений, которые она вряд ли могла предназначить для всеобщего обозрения. Она знала, что дочь показывает ее письма друзьям, но такой обмен был частым явлением в те времена, когда переписка была почти единственным средством общения на расстоянии. Ее внучка Полина, которую она уберегла от ухода Бланш Мари в женский монастырь, унаследовала и сохранила письма, но они были опубликованы только в 1726 году, через тридцать лет после смерти маркизы. Сегодня они входят в число самых сокровенных классических произведений литературы Франции, богатый букет, аромат которого растет с веками.

Ближе к концу жизни она все больше задумывалась о религии и признавалась в страхе перед смертью и судом. В туманах Бретани и под дождями Парижа она заболела ревматизмом, потеряла радость жизни и обнаружила, что смертна.

Я вступил в жизнь без моего согласия, и я должен уйти из нее; это подавляет меня. И как я уйду?… Когда это будет?. Я погружаюсь в эти мысли, и смерть кажется мне такой ужасной, что я ненавижу жизнь больше за то, что она ведет меня к смерти, чем за тернии, которыми она усажена. Вы скажете, что я хочу жить вечно. Вовсе нет; но если бы меня спросили о моем мнении, я бы предпочел умереть на руках у своей сиделки. Это избавило бы меня от душевных терзаний и дало бы мне рай, полный уверенности и легкости. 71

Она ненавидела жизнь не потому, что та вела к смерти; она ненавидела смерть потому, что почти семьдесят лет наслаждалась жизнью. Желая умереть в доме своей любимой дочери, она пересекла Францию, проехав четыреста миль, и с болью добралась до замка Гриньян. Когда пришла смерть, она встретила ее с мужеством, удивившим ее саму, утешаясь таинствами и надеясь на бессмертие. Оно было даровано ей.

VIII. ЛА РОШФУКО: 1613–80 ГГ

Каким же иным был самый знаменитый из современных циников, самый беспощадный разоблачитель наших слабостей, мрачный инвалид, клеветавший на женщин и любовь, которого три женщины любили до смерти?

Он был шестым Франсуа де Ларошфуко, рожденным в длинном роду принцев и графов, старшим сыном главного мастера гардероба королевы и регентши Марии де Медичи. До наследования герцогского титула после смерти отца (1650) он был принцем де Марсильяком. Он получил образование в области латыни, математики, музыки, танцев, фехтования, геральдики и этикета. В возрасте четырнадцати лет он был женат, по уговору отца, на Андре де Вивонн, единственной дочери и наследнице покойного великого сокольничего Франции. В пятнадцать лет он получил в командование кавалерийский полк, в шестнадцать — полковника. Он посещал салон госпожи де Рамбуйе, который отшлифовал его манеры и стиль. Со всем идеализмом юности и ее предпочтением зрелых женщин он влюбился в королеву, в мадам де Шеврез, в мадемуазель де Офор. Когда Анна Австрийская устроила заговор против Ришелье, Франсуа служил ей, был уличен и на неделю заключен в Бастилию (1636). Вскоре он был освобожден и сослан в родовое поместье Вертей. На какое-то время он примирился с жизнью с женой, играл с маленькими сыновьями Франсуа и Шарлем и узнал, что в сельской местности есть прелести, которые можно понять только в городе.

В те времена среди высших слоев французского общества законный брак нельзя было расторгнуть, но его можно было игнорировать. После десятилетия беспокойной моногамии принц отправился на поиски приключений на войне или в любви. Когда он обратил свой взор на госпожу де Лонгвиль (1646), это было уже не идеалистической преданностью, а решимостью захватить известную и хорошо защищенную цитадель; соблазнить жену герцога и сестру великого кондея было бы большим отличием. Со своей стороны, она могла принять его по политическим соображениям: он мог стать полезным союзником в аристократическом восстании, в котором она намеревалась играть активную роль. Когда она сообщила ему, что он сделал ее беременной, 72 он полностью поддержал Фронду. В 1652 году она выдала его замуж за герцога де Немура; Ларошфуко пытался убедить себя, что это то, чего он желал; как он сказал позже: «Когда мы любим кого-то до изнеможения…..мы рады…какому-нибудь акту неверности, который может оправдать нашу привязанность». 73 В том же году, сражаясь за Фронду в Фобур-Сент-Антуан, он был ранен выстрелом из мушкета, который повредил ему оба глаза, и он частично ослеп. Он снова удалился в Вертей.

Ему было уже сорок лет, он начинал страдать от подагры и был уязвлен несчастьями, которые в основном происходили по его собственному почину. Его идеализм умер вслед за госпожой де Лонгевиль, а также во время коварных интриг и бесславного конца Фронды. Он развлекал свои часы и защищал свою карьеру в «Мемуарах» (1662), которые показали его тщательным мастером классического стиля. В 1661 году ему разрешили вернуться ко двору; отныне он делил свое время между женой в Вертейле и друзьями в парижских салонах.

Его любимым салоном был салон мадам де Сабле. Там она и ее гости иногда играли в игру «Сентенции»: кто-нибудь предлагал свое мнение о человеческой природе или поведении, а все участники дискуссии выдвигали свои «за» и «против». Госпожа де Сабле была соседкой и преданным другом Порт-Рояль-де-Пари; она приняла его взгляд на природную порочность человека и пустоту земной жизни; пессимизм Ларошфуко, рожденный разочарованиями в любви и войне, политическими предательствами и физической болью, обманом и обманутыми, возможно, получил небольшое подкрепление в янсенизме его хозяйки. Он находил мрачное удовольствие в том, чтобы на досуге оттачивать свои и чужие фразы; он позволял читать эти апофегмы, иногда внося в них поправки, госпоже де Сабле и другим друзьям. Один из них переписал их; голландский пиратский издатель напечатал 189 из них, анонимно, около 1663 года; салонные круги признали их принадлежащими Ларошфуко; сам автор выпустил лучшее издание, с 317 записями, в 1665 году, под названием Sentences et maximes morales. Эта небольшая книга, вскоре ставшая известной под кратким названием «Максимы», почти сразу же стала классикой. Читатели не только восхищались точным, компактным и чеканным стилем; они наслаждались разоблачением эгоизма других людей и лишь изредка понимали, что история рассказывается о них самих.

Точка зрения Ларошфуко изложена в его второй максиме: «Самолюбие [amour de soi] — это любовь человека к самому себе, а не к чему-либо другому ради него самого… Вся жизнь человека — это одно непрерывное упражнение и сильное возбуждение этой любви». Тщеславие (amour-propre) — лишь одна из многих форм, которые принимает любовь к себе, но даже эта форма входит почти в каждое действие и мысль. Наши страсти могут иногда спать, но наше тщеславие никогда не успокаивается. «Тот, кто отказывается от похвалы в первый раз, когда ее предлагают, делает это потому, что хотел бы услышать ее во второй раз». 74 Жажда аплодисментов — источник всех сознательных литературы и героизма. «Все люди одинаково горды; разница лишь в том, что все они используют разные методы, чтобы показать это». 75 «Добродетели теряются в корысти, как реки в море». 76 «Если мы задумаемся над своими «тайными» мыслями, то обнаружим в своей груди семя всех тех пороков, которые мы осуждаем в других», и по нашей частной испорченности сможем судить об основной испорченности человечества. 77 Мы — рабы своих страстей; если одна страсть побеждена, то не разумом, а другой страстью; 78 «Рассудок всегда является приманкой для чувств»; «люди никогда не желают с большой страстью того, чего они желают только по велению разума»; 79 и «самый простой человек с помощью страсти одержит большую победу, чем самый красноречивый человек без нее». 80