Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 4)

Они превозносили его внешность. Увидев его в 1660 году, Жан де Лафонтен, человек, которого нелегко было обмануть, воскликнул: «Как вы думаете, много ли в мире королей с такой прекрасной фигурой и внешностью? Я так не думаю, и когда я вижу его, мне кажется, что я вижу саму Великую Марию собственной персоной». 22 Его рост составлял всего пять футов пять дюймов, но из-за власти он казался выше. Хорошо сложенный, крепкий, хороший наездник и танцор, искусный жонглер и увлекательный рассказчик, он обладал именно тем сочетанием, которое способно вскружить голову женщине и открыть ее сердце. Сен-Симон, который недолюбливал его, писал: «Если бы он был просто частным лицом, он бы создал такой же хаос в своих любовных делах». 23 И этот герцог (который никогда не мог простить Людовику, что тот не позволял герцогам править), признал королевскую учтивость, которая теперь стала школой для двора, через двор — для Франции, а через Францию — для Европы:

Никогда человек не дарил с большей милостью, чем Людовик XIV, и не увеличивал таким образом ценность своих благ. От него никогда не ускользали неблаговидные слова; а если ему приходилось порицать, делать выговор или исправлять, что случалось редко, то почти всегда с добром, никогда, за исключением одного случая…, с гневом или суровостью. Никогда не было человека, который был бы так естественно вежлив. По отношению к женщинам его вежливость не имела аналогов. Он никогда не проходил мимо самой скромной девушки, не приподняв шляпу, даже перед горничными, которых он знал как таковых. Если он приставал к дамам, то не прикрывался, пока не уходил от них. 24

Его ум был не так хорош, как манеры. Он почти сравнялся с Наполеоном в проницательности суждений о людях, но ему не хватало философского интеллекта Цезаря или гуманной и дальновидной государственной мудрости Августа. «У него не было ничего, кроме здравого смысла, — говорил Сент-Бёв, — но он обладал большим его количеством». 25 и, возможно, это лучше, чем интеллект. Послушайте Сен-Симона: «Он был благоразумен, умерен, сдержан, владел своими движениями и языком». 26 «У него была душа больше, чем ум», — говорит Монтескье, 27 а сила внимания и воли в годы его расцвета компенсировала ограниченность его идей. Мы знаем его недостатки главным образом по второму периоду его правления (1683–1715), когда фанатизм сузил его, а успех и лесть испортили его. Тогда мы увидим его тщеславным, как актер, и гордым, как памятник, хотя часть этой гордости, возможно, была напускной, а часть — обусловлена его представлением о своей должности. Если он «играл роль» Великого Монаха, то, возможно, считал это необходимым для техники правления и поддержания порядка; должен был существовать центр власти, и эта власть должна была быть подкреплена помпой и церемониями. «Мне кажется, — говорил он своему сыну, — что мы должны быть одновременно скромны сами и горды тем местом, которое занимаем». 28 Но он редко достигал смирения — разве что однажды, когда не обиделся на то, что Буало поправил его в вопросах литературного вкуса. В своих мемуарах он с большим спокойствием размышлял о собственных достоинствах. Главной из них, по его мнению, была любовь к славе; он «предпочитал всем вещам, — говорил он, — и самой жизни, возвышенную репутацию». 29 Эта любовь к славе стала его заклятым врагом из-за своей чрезмерности. «Пыл, который мы испытываем к la gloire, — писал он, — не относится к тем слабым страстям, которые остывают по мере обладания. Ее благосклонность, которую невозможно получить иначе как с помощью усилий, никогда не вызывает отвращения, и тот, кто может воздержаться от желания получить новые, недостоин всех тех, которые он получил». 30

Пока любовь к славе не погубила его характер и страну, у него была своя доля достойных качеств. Его двор был впечатлен его справедливостью, снисходительностью, щедростью и самообладанием. «В этом отношении, — сказала госпожа де Моттевиль, которая видела его почти ежедневно в этот период, — все предыдущие царствования… должны уступить первенство счастливому началу этого». 31 Приближенные отмечали верность, с которой он, несмотря на множество дел, каждый день по нескольку раз посещал апартаменты матери; позже они увидели его нежность к детям, заботу об их здоровье и воспитании — независимо от того, кто была их мать. Он больше сочувствовал отдельным людям, чем целым народам; он мог развязать войну с несговорчивыми голландцами и приказать опустошить Пфальц, но он скорбел о смерти голландского адмирала де Рюйтера, который наносил поражения французскому флоту; а его жалость к свергнутой королеве и сыну Якова II стоила ему самой страшной из его войн.

Похоже, он всерьез верил, что Бог назначил его править Францией, причем с абсолютной властью. Он, конечно, мог цитировать Писание для своей цели, и Боссюэ с удовольствием показал ему, что и Ветхий, и Новый Завет поддерживают божественное право королей. Мемуары* которые он подготовил для наставления своему сыну, сообщали ему, что «Бог назначает королей единственными хранителями общественного блага» и что они «являются наместниками Бога здесь, внизу». Для надлежащего осуществления своих божественных функций им необходима неограниченная власть; поэтому они должны обладать «полной и свободной свободой распоряжаться всем имуществом, будь то в руках духовенства или мирян». 32 Он не говорил: «Государство — это я», но он верил в это со всей простотой. Народ, похоже, не возмущался этими предположениями, которые Генрих IV сделал популярными в качестве реакции на социальный хаос; он даже смотрел на этого королевского юношу с религиозной преданностью и коллективно гордился его великолепием и властью; единственной альтернативой, которую он знал, была феодальная раздробленность и высокомерие. После тирании Ришелье, беспорядков Фронды и казнокрадства Мазарина средние и низшие классы приветствовали централизованную власть и руководство «законного» правителя, который, казалось, обещал порядок, безопасность и мир.

Он дал волю своему абсолютизму, когда в 1665 году Парижский парламент пожелал обсудить некоторые из его указов. Он выехал из Венсенна в охотничьем костюме, вошел в зал в сапогах, с кнутом в руке и сказал: «Несчастья, к которым привели ваши собрания, хорошо известны. Я приказываю вам разогнать это собрание, собравшееся для обсуждения моих указов. Месье премьер-министр, я запрещаю вам разрешать эти собрания и требовать их от кого бы то ни было». 33 Функции Парламента как высшей судебной инстанции перешли к королевскому Приватному совету, всегда подчинявшемуся королю.

Место дворян в правительстве радикально изменилось. Они обеспечивали нарядность и шик двора и армии, но редко занимали административные должности. Ведущим дворянам было предложено покинуть свои поместья на большую часть года и жить при дворе — большинство из них в своих парижских отелях, или особняках, большая часть — в королевских дворцах в качестве королевских гостей; отсюда и акры апартаментов в Версале. Если они отказывались от приглашения, то не могли рассчитывать на милости от короля. Дворяне были освобождены от налогов, но во время кризиса они должны были спешно возвращаться в свои сельские замки, организовывать и снаряжать своих пажей и вести их в армию. Утомительная придворная жизнь заставляла их жаждать войны. Они были дорогими бездельниками, но их храбрость в бою стала обязательной для их касты. Обычаи и этикет запрещали им заниматься торговлей или финансами, хотя они брали пошлину с проходящих через их земли товаров и свободно брали в долг у банкиров. Их поместья обрабатывались издольщиками (métayers), которые платили им часть урожая и оказывали различные феодальные услуги и повинности. От сеньора ожидали поддержания порядка, справедливости и благотворительности; в некоторых местностях он делал это достаточно хорошо и пользовался уважением крестьян; в других он плохо окупал свои привилегии, а его долгие отлучки при дворе подрывали гуманизирующую близость хозяина и человека. Людовик запретил частные войны феодальных группировок и на время положил конец дуэлям, которые возродились во времена Фронды и стали вдвойне серьезными, поскольку дрались и убивали не только секунданты, но и принципалы, а также обманывали Марса с добычей. Граммон насчитал девятьсот смертей от дуэлей за девять лет (1643–52). 34 Возможно, одной из причин частых войн было желание дать выход, за счет иностранцев, домашней драчливости и гордости.

Для фактического управления правительством Людовик предпочитал тех лидеров среднего класса, которые доказали свои способности своим возвышением, и на которых можно было положиться, чтобы поддержать абсолютизм короля. 35 Управление осуществлялось в основном тремя советами, каждый из которых собирался под председательством короля и служил для подготовки информации и рекомендаций, на которых он основывал свои решения. Государственный совет из четырех или пяти человек собирался три раза в неделю для решения основных вопросов, касающихся действий или политики; Депешский совет управлял делами провинций; Финансовый совет занимался вопросами налогообложения, доходов и расходов. Дополнительные советы занимались вопросами войны, торговли, религии. Местное самоуправление было изъято из рук безответственных дворян и поручено королевским интендантам, а муниципальными выборами манипулировали, чтобы получить мэров, угодных королю. Сегодня мы должны считать такое централизованное правительство деспотичным; так оно и было, но, вероятно, в меньшей степени, чем предшествующее правление муниципальных олигархий или феодалов. Когда в 1665 году в Овернь прибыла королевская комиссия для расследования местных злоупотреблений сеньориальной властью, народ приветствовал это грандиозное расследование (les grands jours d'Auvergne) как свое освобождение от тирании; он был в восторге от того, что великому сеньору отрубили голову за убийство крестьянина, а мелкие дворяне были наказаны за злоупотребления или жестокость. 36 Подобными процедурами монархическое право заменяло феодальное.