Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 177)

Были ли ветхозаветные пророки голосом Бога? Очевидно, они не опережали знания, которыми обладали образованные люди своего времени; «Иисус Навин», например, считал само собой разумеющимся, что солнце, пока он не «остановил» его, вращается вокруг земли. 28 Пророки преуспевали не в учености, а в интенсивности воображения, энтузиазме и чувствах; они были великими поэтами и ораторами. Возможно, они были боговдохновенными, но если это так, то это происходило в процессе, который, по признанию Спинозы, он не мог понять. 29 Возможно, им снилось, что они видят Бога; и они могли верить в реальность своего сна. Так, об Авимелехе мы читаем, что «Бог сказал ему во сне» (Быт. xx, 6). Божественным элементом в пророках были не их пророчества, а их добродетельная жизнь; и темой их проповедей было то, что религия заключается в хорошем поведении, а не в тщательном соблюдении ритуалов.

Были ли чудеса, записанные в Библии, реальным прерыванием нормального хода природы? Разве грехи людей вызывали огонь и потоп, а молитвы людей давали плодородие земле? Подобные истории, полагал Спиноза, использовались авторами Писания, чтобы достучаться до понимания простых людей и подвигнуть их к добродетели или преданности; мы не должны воспринимать их буквально.

Поэтому, когда в Библии говорится, что земля бесплодна из-за грехов людей или что слепые были исцелены верой, мы должны обращать на это не больше внимания, чем когда там говорится, что Бог гневается на грехи людей, что он печален, что он раскаивается в том, что обещал или сделал добро, или что, увидев знамение, он вспомнил что-то, что обещал; эти и подобные выражения либо брошены поэтически, либо связаны с мнением и предрассудками автора. Мы можем быть абсолютно уверены, что каждое событие, достоверно описанное в Писании, обязательно произошло, как и все остальное, в соответствии с естественным законом; и если там излагается что-либо, что, как можно доказать в определенных выражениях, противоречит порядку природы или не выводимо из него, мы должны считать, что это было вброшено в священные писания нерелигиозными руками; ибо все, что противоречит природе, противоречит разуму, а все, что противоречит разуму, абсурдно. 30

Это была, пожалуй, самая откровенная декларация независимости, сделанная современным философом во имя разума. В той мере, в какой она была принята, она означала революцию более глубокого значения и результатов, чем все войны и политика того времени.

В каком же смысле Библия является Словом Божьим? Только в том, что она содержит моральный кодекс, способный сформировать человека к добродетели. В ней также содержится много того, что привело — или было приспособлено — к человеческому пороку. Для большинства людей (слишком одержимых повседневными заботами, чтобы иметь досуг или способность к интеллектуальному развитию) библейские истории могут быть благотворным подспорьем в нравственном развитии. Но акцент религиозного учения всегда должен быть сделан на поведении, а не на вероучении. Достаточно верить в «Бога, то есть в высшее существо, которое любит справедливость и милосердие», и чье поклонение «состоит в практике справедливости и любви к ближнему». Никакой другой доктрины не требуется. 31

Помимо этой доктрины, мысли должны быть свободными. Библия не задумывалась как учебник по науке или философии; они открыты нам в природе, и это естественное откровение — самый верный и универсальный голос Бога.

Между верой, теологией и философией… нет ни связи, ни родства. Философия не ставит перед собой никакой цели, кроме истины; вера… не ищет ничего, кроме послушания и благочестия. Вера, таким образом, предоставляет наибольшую свободу философским рассуждениям, позволяя нам без порицания думать о чем угодно, и осуждая как еретиков и раскольников только тех, кто учит мнениям, порождающим ненависть, гнев и раздоры. 32

Так Спиноза, в своей оптимистической вариации, возобновил различие Помпонацци между двумя истинами, теологической и философской, каждая из которых, хотя и противоречит друг другу, может быть разрешена одному и тому же человеку в одном случае как гражданину, в другом — как философу. Спиноза допускает для светских чиновников право принуждать к повиновению законам; государство, как и человек, имеет право на самосохранение. Но он добавляет:

С религией дело обстоит совершенно иначе. Поскольку она заключается не столько во внешних действиях, сколько в простоте и истинности характера, она находится вне сферы действия закона и государственной власти. Простота и истинность характера не вырабатываются ни принуждением евреев, ни властью государства; никого во всем мире нельзя принудить или законодательно ввести в состояние блаженства; средства, необходимые для такого достижения, — это верное и братское наставление, разумное воспитание и, прежде всего, свободное использование индивидуального суждения. В силах каждого человека обладать высшим правом и властью свободного суждения…и самому объяснять и толковать религию». 33

Общественное исповедание религии должно быть подконтрольно государству, ибо, хотя религия может быть жизненно важной силой в формировании морали, государство должно оставаться верховным во всех вопросах, касающихся общественного поведения. Спиноза был таким же твердым эрастианцем, как и Гоббс, и следовал за ним в подчинении церкви государству, но он предупреждал своих читателей: «Я говорю здесь только о внешнем соблюдении… не о… внутреннем поклонении». 34 И (вероятно, имея в виду Людовика XIV) он с горячим негодованием осуждал использование религии государством в целях, противоречащих тому, что он считает основой религии — справедливости и благожелательности.

Если в деспотическом государстве высшей и главной тайной является одурачивание подданных и маскировка страха, сковывающего их, под надуманным одеянием религии, так что люди могут сражаться за рабство так же храбро, как за безопасность, и считать не позором, а высшей честью рисковать своей кровью и жизнью ради тщеславия тирана; то в свободном государстве не может быть задумано или предпринято более злонамеренной меры. [Когда закон вступает в сферу умозрительной мысли, когда мнения подвергаются суду и осуждаются наравне с преступлениями, а те, кто защищает их и следует им, приносятся в жертву не общественной безопасности, а ненависти и жестокости своих противников, это крайне противно общей свободе. Если бы только дела могли служить основанием для уголовных обвинений, а слова всегда оставались бы на свободе… мятежи лишились бы всякой видимости оправдания, и были бы отделены от простого спора жесткой и быстрой чертой». 35

Исследуя Писание, Спиноза столкнулся с фундаментальным вопросом между христианами и иудеями: Было ли христианство неверно Христу, отвергая Моисеев Закон? По его мнению, этот закон был предназначен для евреев в их собственном государстве, а не для других народов, даже не для самих евреев, живущих в чужом обществе; только моральные законы Моисеева кодекса (например, Десять заповедей) имеют вечную и универсальную силу. 36 Некоторые отрывки из рассуждений Спинозы об иудаизме свидетельствуют о сильной обиде на свое отлучение и стремлении оправдать свое неприятие учения синагоги. Однако он присоединился к евреям, надеясь на их скорое восстановление в автономном Израиле. «Я зашел бы так далеко, что поверил бы, что…..они могут даже воздвигнуть свое государство заново, и Бог может избрать их во второй раз». 37

Он несколько раз обращался к христианству. Очевидно, он читал Новый Завет, все больше восхищаясь Христом. Он отвергал идею физического воскресения Христа из мертвых, 38 но он настолько проникся симпатией к проповеди Иисуса, что признал в нем особое откровение от Бога:

Человек, способный посредством чистой интуиции постичь идеи, которые не содержатся и не выводимы из основ нашего естественного знания, обязательно должен обладать разумом, намного превосходящим разум его собратьев; и я не верю, что кто-либо был наделен таким даром, кроме Христа. Ему Божьи таинства, ведущие к спасению, были открыты непосредственно, без слов и видений, так что Бог явил Себя апостолам через разум Христа, как прежде Моисею через сверхъестественный голос. В этом смысле голос Христа, как и голос, который слышал Моисей, можно назвать голосом Божьим; и можно сказать, что премудрость Божья (премудрость, превосходящая человеческую*) приняла на Себя во Христе человеческую природу, и Христос стал путем спасения. В этой связи я должен заявить, что те доктрины, которые некоторые церкви выдвигают относительно Христа, я не утверждаю и не отрицаю, ибо свободно признаюсь, что не понимаю их. Христос общался с Богом разум в разум. Таким образом, мы можем сделать вывод, что никто, кроме Христа, не получал Божьего откровения без помощи воображения, будь то в словах или в видении. 39

Эта оливковая ветвь, предложенная христианским лидерам, не могла скрыть от них, что «Tractatus theologico-politicus» был одним из самых смелых заявлений, которые когда-либо делались в конфликте между религией и философией. Едва он появился, как церковный совет Амстердама (30 июня 1670 года) заявил великому пенсионеру Голландии протест против того, что в христианском государстве разрешено распространять столь еретический труд. Синод в Гааге обратился к нему с просьбой запретить и конфисковать «такие губительные для души книги». 4 °Cветские критики присоединились к нападкам на Спинозу; один из них назвал его воплощением сатаны; 41 Жан Ле Клерк назвал его «самым известным атеистом нашего времени»; 42 Ламберт ван Вельтхёйзен обвинил его в том, что он «хитроумно внедрил атеизм… разрушив все поклонения и религию с самого основания». 43 К счастью для Спинозы, Великий пенсионер Ян де Витт был одним из его поклонников, который уже назначил ему небольшую пенсию. Пока де Витт жил и правил, Спиноза мог рассчитывать на его защиту. Но это продолжалось всего два года.