Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 173)
В оставшиеся девять лет Байлю не было покоя. По мере того как его читатели переходили от крупного к мелкому шрифту, поднималась волна негодования. Консистория валлонской церкви в Роттердаме вызвала Бейля — члена общины — для того, чтобы он предстал перед ней и ответил на обвинения в том, что его «Словарь» содержит «непристойные выражения и вопросы, множество непристойных цитат», оскорбительные замечания об атеизме и Эпикуре, а также особенно неприятные статьи о Давиде, Пирре и манихеях. Бейль пообещал, что «еще поразмыслит над учением манихеев», и если он «найдет какие-нибудь ответы или если служители консистории предоставят ему их», он «будет рад изложить их в наилучшей возможной форме». 37 Для второго издания Словаря (1702) он переписал и смягчил статью о Давиде. Юрье, не успокоившись, возобновил нападки и опубликовал в 1706 году взрывную статью под названием «Философ Роттердамский обвинен, атакован и осужден».
После второго издания здоровье Байля пошатнулось. Как и Спиноза, он страдал от туберкулеза. В последние годы жизни он почти постоянно кашлял, неоднократно впадал в лихорадку и впадал в уныние от головных болей. Убедившись, что его болезнь неизлечима, он смирился со смертью, все больше и больше уединялся в своей комнате и день и ночь работал над ответом, который он готовил своим критикам. 27 декабря 1706 года он отправил в типографию последние листы. На следующее утро друзья нашли его мертвым в своей постели.
Его влияние распространилось на весь восемнадцатый век. Его «Словарь», неоднократно переиздававшийся, стал тайным наслаждением для тысяч мятежных умов. К 1750 году вышло девять изданий на французском, три на английском и одно на немецком. В Роттердаме его поклонники хотели поставить ему статую рядом со статуей Эразма, 38 И они убедили издателей перепечатать оригинальную статью о Давиде. В течение десятилетия после его смерти студенты стояли в очереди в библиотеке Мазарина в Париже, ожидая своей очереди на чтение «Словаря». 39 Обследование частных библиотек Франции показало, что в них его больше, чем любого другого произведения. 40 Почти каждый значимый мыслитель ощущал его влияние. Большая часть «Теодицеи» Лейбница была явной попыткой ответить Бейлю. Умственная эмансипация Лессинга и его защита толерантности проистекают из Байля. Фридрих Великий, вероятно, почерпнул свой скептицизм именно у Бейля, а не у Вольтера; он называл «Словарь» «бревиарием здравого смысла». 41 имел четыре комплекта в своей библиотеке и руководил публикацией более дешевого и сокращенного двухтомного издания, чтобы привлечь более широкий круг читателей. 42 Шафтсбери и Локк были затронуты Байлем более легко; оба они были знакомы с ним в Голландии, а «Epistola de Tolerantia» Локка (1689) шла по стопам «Commentaire» Байля (1686).
Но, конечно, наибольшее влияние Байль оказал на философов эпохи Просвещения; они были воспитаны на «Словаре». Вероятно, именно у Байля Монтескье и Вольтер переняли прием приведения азиатских сравнений и критики европейских институтов. Энциклопедия 1751 года не была, по мнению Фаге, «просто пересмотренным, исправленным и слегка дополненным изданием «Словаря» Бейля». 43 Но многие положения и многие руководящие идеи были взяты из этих двух томов; а статья о веротерпимости, возможно, слишком щедро отсылала читателя к «Комментариям» Бейля как к «исчерпывающей теме». Дидро признал свой долг со свойственной ему откровенностью и назвал Бейля «самым несомненным выразителем скептицизма как в древние, так и в современные времена» 44. 44 Вольтер был возрожденным Байлем с лучшими легкими, большей энергией, годами, богатством и остроумием. Философский словарь» по праву называют отголоском Байля. 45 Восхитительная обезьянка из Ферни часто расходилась с Байлем; например, Вольтер считал, что религия способствовала развитию нравственности и что если бы Байлю пришлось управлять пятью или шестью сотнями крестьян, он бы без колебаний объявил им бога, который карает и награждает; 46 Но он считал Бейля «величайшим диалектиком, который когда-либо писал». 47 В общем, философия Франции XVIII века была Байлем во взрывоопасной пролиферации. С Гоббсом, Спинозой, Бейлем и Фонтенелем семнадцатый век открыл между христианством и философией долгую и ожесточенную войну, которая завершится падением Бастилии и праздником богини Разума.
V. ФОНТЕНЕЛЛЬ: 1657–1757
В первые сорок лет из ста Бернар Ле Бовье де Фонтенель вел философскую войну независимо от Байля, иногда опережая его, и продолжал ее, un poco adagio, в течение полувека после смерти Байля. Он был одним из феноменов долголетия, преодолев разрыв между Боссюэ и Дидро и перенеся в интеллектуальные потрясения восемнадцатого века более мягкий и осторожный скептицизм семнадцатого.
Он родился в Руане 11 февраля 1657 года, был настолько слаб, что его сразу же крестили, опасаясь, что он умрет до конца дня. Он оставался хрупким на протяжении всей своей жизни; его легкие были плохими, и он плевался кровью, если напрягался даже для игры в бильярд; но, экономно расходуя силы, избегая брака, умеряя страсти и предаваясь сну, он пережил всех своих современников и помнил Мольера, когда тот разговаривал с Вольтером.
Племянник Корнеля, он получил некоторый импульс к писательству. Он тоже мечтал о драмах, но в пьесах и операх, которые он сочинял, в его эклогах, любовных стихах и бержери не хватало страсти, и он умер от холода. Французская литература теряла искусство и обретала идеи, и Фонтенель нашел себя только тогда, когда открыл, что наука может быть более удивительным откровением, чем Апокалипсис, а философия — беспощадной битвой, превосходящей все войны. Не то чтобы он был воином: он был слишком добр для разборок, слишком мирским человеком, чтобы терять самообладание в спорах, и слишком осознавал относительность истины, чтобы привязывать свою мысль к абсолюту. И все же он «сеял зубы дракона». 48 Там, где он притворно беседовал со своей воображаемой маркизой, поднималась армия Просвещения с лихими легкими конями Вольтера, тяжелой пехотой д'Ольбаха, саперами «Энциклопедии» и артиллерией Дидро.
Его первой попыткой заняться философией стало пятнадцатистраничное эссе «Происхождение басен» (L'Origine des; fables), по сути, социологическое исследование происхождения богов. Вряд ли можно поверить его биографу, что оно было написано в возрасте двадцати трех лет, но благоразумно оставлено в рукописи до ослабления цензуры в 1724 году. Она почти полностью «современна» по духу, объясняя мифы не выдумкой священников, а первобытным воображением — прежде всего, готовностью простых умов персонифицировать процессы. Так, река текла, потому что бог изливал ее воды; все природные процессы были действиями божеств.
Люди видели множество чудес, которые были им не под силу: метать молнии, поднимать ветры и волны… Люди представляли себе существ более могущественных, чем они сами, способных производить эти эффекты. Эти высшие существа должны были иметь человеческий облик, ибо какой другой облик можно себе представить?. Поэтому боги были людьми, но наделены высшей силой. Первобытные люди не могли представить себе качества более восхитительного, чем физическая сила; они еще не представляли себе, не имели слов для мудрости и справедливости. 49
За полвека до Руссо Фонтенель отверг руссоистскую идеализацию дикаря; первобытные люди были глупы и варварски. Но, добавил он, «Все люди настолько похожи друг на друга, что нет расы, глупости которой не заставляли бы нас трепетать». 50 Он позаботился о том, чтобы добавить, что его натуралистическая интерпретация богов не относится к христианскому или иудейскому божеству.
Отложив это небольшое сочинение до более безопасных времен, Фонтенель взял листок и название у Лукиана и опубликовал в январе 1683 года маленькую книжку под названием «Диалоги умерших» (Dialogues des morts). Эти воображаемые беседы между умершими знаменитостями оказались настолько популярными, что в марте было подготовлено второе издание, а вскоре после этого — третье. Бейль восторженно хвалил ее в своих «Нувеллах». До конца года книга была переведена на итальянский и английский языки, и Фонтенель в свои двадцать шесть лет достиг европейской славы. Форма диалога была удобна в мире, кишащем цензорами; почти любая мысль могла быть высказана одним из собеседников, «опровергнута» другим и опровергнута автором. Однако Фонтенель был настроен скорее на юмор, чем на ересь; идеи, которые он обсуждал, были умеренными и не оставляли никаких поблажек. Так, Мило, атлет-вегетарианец из Кротоны, хвастается, что на Олимпийских играх нес на плечах вола; Сминдирид из соседнего Сибариса насмехается над ним, что он развивает мускулы за счет ума; но сибарит признает, что эпикурейская жизнь тоже тщетна, поскольку она притупляет удовольствие с частотой и умножает источники и степени боли. Гомер хвалит Эзопа за то, что он учит истине с помощью басен, но предупреждает его, что истина — последнее, чего желает человечество. «Дух человеческий чрезвычайно отзывчив на ложь…. Истина должна заимствовать образ ложного, чтобы быть приятно принятой человеческим разумом». 51 «Если бы, — говорит Фонтенель, — вся истина была у меня в руках, я бы поостерегся их открывать»; 52 Но, вероятно, это было бы сделано из сочувствия к человечеству, а также из безрассудной любви к погоне.