Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 158)
Восстановленный король пришел ему на помощь. Вскоре после прибытия в Лондон Карл II заметил Гоббса на улице, узнал в нем своего бывшего воспитателя и принял его при дворе. Двор Реставрации, уже склонный к религиозному скептицизму и защищавший королевский абсолютизм от парламента, нашел в философии Гоббса некоторые конгениальные элементы. Но его лысая голова, белые волосы и пуританская одежда вызывали насмешки. Сам Карл называл его «Медведем» и, когда Гоббс приблизился, сказал: «Вот идет Медведь, чтобы его приманить». 61 Тем не менее остроумный король наслаждался готовыми репликами Гоббса. Он написал портрет старика, поместил его в своих личных покоях и назначил ему пенсию в сто фунтов в год. Хотя эта пенсия выплачивалась нерегулярно, ее хватало, вместе с пятьюдесятью фунтами в год от семьи Кавендиш, чтобы удовлетворить простые потребности философа.
Обри описывает его как болезненного в молодости, но здорового и энергичного в старости. До семидесяти пяти лет он играл в теннис; когда теннисный корт был недоступен, он совершал ежедневную прогулку, достаточно долгую и бодрую, чтобы «сильно вспотеть, а затем давал слуге немного денег, чтобы тот его растирал». Он ел и пил умеренно; после семидесяти не ел мяса и не пил вина. Он хвастался, что «за всю свою жизнь сто раз перебрал», но Обри посчитал, что, поскольку это случалось не чаще раза в год, это не было вопиющим. Он так и не женился. По всей видимости, у него была незаконнорожденная дочь, которую он щедро обеспечивал. 62 В последние годы жизни он мало читал и «имел обыкновение говорить, что если бы он читал столько же, сколько другие люди, то знал бы не больше, чем они». «По ночам, когда он ложился спать, а двери заколачивал и был уверен, что его никто не слышит, он громко пел (не то чтобы у него был очень хороший голос, но) ради своего здоровья; он верил, что это приносит пользу его легким и во многом способствует продлению его жизни». 63 Однако уже в 1650 году «у него трясущийся паралич рук», который настолько усилился, что к 1666 году его письмо стало почти неразборчивым.
Тем не менее он продолжал писать. Вернувшись от философии к математике, он неосторожно вступил в полемику с экспертом Джоном Уоллисом, который в пух и прах разнес утверждение старика о квадратуре круга. В 1670 году, в возрасте восьмидесяти двух лет, он опубликовал «Behemoth», историю гражданской войны; он написал несколько ответов своим критикам и с любовью перевел «Левиафана» на латынь. В 1675 году он написал автобиографию в стихах и переложил всю «Илиаду» и «Одиссею» на английские рифмы (1675), потому что «мне больше нечем заняться».
В том же году, в возрасте восьмидесяти семи лет, он вернулся из Лондона в деревню и провел остаток жизни в поместье Кавендиш в Дербишире. Тем временем его паралич усилился, и он страдал от странгурии — болезненного затруднения мочеиспускания. Когда нынешний граф переехал из Чатсуорта в Хардвик-Холл, Хоббс настоял на том, чтобы поехать с ним. Поездка оказалась изнурительной. Через неделю его паралич распространился, положив конец его речи. 4 декабря 1679 года, приняв таинство как послушный англиканин, он умер, не дожив четырех месяцев до девяносто второго года.
Психология Гоббса была шедевром дедукции из неадекватных предпосылок. Как бы логична она ни казалась на первый взгляд, ее сочленения скрипят от неустойчивых предпосылок, которые дальнейшее исследование могло бы исправить. Детерминизм логичен, но он может быть обусловлен формой нашей логики, сформировавшейся в результате работы с вещами, а не с идеями. Гоббсу было трудно представить себе что-либо бесплотным; кажется, так же трудно представить себе мысль или сознание телесными; однако это единственные реальности, непосредственно известные нам, — все остальное — гипотезы. Гоббс переходит от объекта к ощущению и идее, не проливая света на таинственный процесс, в результате которого очевидно телесный объект порождает очевидно бесплотную мысль. Механистическая психология терпит поражение перед лицом сознания.
Тем не менее именно в психологии Гоббс внес наибольший вклад в наше наследие. Он очистил поле от некоторых метафизических призраков, таких как схоластические «факультеты», хотя их можно было легко интерпретировать не как отдельные психические сущности, а как аспекты умственной деятельности. Он установил более очевидные принципы ассоциации, но недооценил роль цели и внимания в определении выбора, последовательности и устойчивости идей. Он дал полезное описание обдумывания и воления. Его анализ и защита страстей были блестящим обобщением, и он отдал Спинозе тот долг, который был у него перед Декартом. Из этих психологических страниц Локк развил свое более тщательное и подробное «Очерк о человеческом понимании». Именно отвечая Гоббсу (а не Филмеру), Локк создал свои трактаты о государстве.
Политическая философия Гоббса переформулировала Макиавелли в терминах Карла I. Она исходила из успешного абсолютизма Генриха VIII и Елизаветы в Англии, Генриха IV и Ришелье во Франции; несомненно, она получила некоторое тепло от герцогских друзей и королевских беженцев. В ближайшей перспективе она казалась оправданной счастливым восстановлением короля Стюартов, все еще претендующего на неограниченную власть, и прекращением эротической анархии. Но некоторые способные англичане считали, что если для создания правительства было достаточно согласия «мерзких и грубых» дикарей, то согласие людей, находящихся в предположительно более развитом состоянии, может по праву остановить или свергнуть его. Таким образом, в Славной революции 1688 года философия абсолютизма пала перед утверждением парламента и вскоре была заменена либерализмом Локка, проповедующим ограничение и разделение властей. После девятнадцатого века относительной демократии, развивавшейся в Англии, защищенной Ла-Маншем, и в Америке, защищенной морями, модифицированный абсолютизм вернулся в тоталитарных государствах, осуществлявших правительственный контроль над жизнью, собственностью, промышленностью, религией, образованием, публикациями и мыслями. Изобретения преодолели горы и рвы, границы исчезли, национальная изоляция и безопасность исчезли. Абсолютистское государство — дитя войны, а демократия — роскошь мира.
Мы не знаем, существовало ли когда-нибудь «естественное состояние» Гоббса; возможно, социальная организация возникла раньше человека. Племя предшествовало государству, а обычай старше, шире, глубже, чем закон. Семья — биологическая основа альтруизма, расширяющего эго и его лояльность; этика Гоббса могла бы быть более доброй, если бы он воспитывался в семье. Позволить государству определять мораль (хотя это тоже перешло в тоталитарные режимы) — значит уничтожить одну из сил, укрепляющих государство. Нравственное чувство иногда расширяет сферу сотрудничества или преданности, а затем побуждает закон расширить свою защиту соответствующим образом. В отдаленном будущем, возможно, государство станет христианским, как это было в свое время при Ашоке, который был буддистом.
Самым сильным влиянием Гоббса был его материализм. Из интеллектуальных групп «гоббизм» перетек в профессиональные и деловые круги; раздраженный Бентли сообщал в 1693 году, что «таверны и кофейни, да что там, Вестминстер-холл [парламент] и самые церкви полны им». 64 Многие люди в правительстве в частном порядке принимали эту идею, но публично прикрывали ее видимым почтением к установленной церкви как благотворной форме социального контроля, которую могут разрушить только безрассудные глупцы. Во Франции материалистическая философия повлияла на скептицизм Бейля и получила более смелое развитие у Ла Меттри, д'Ольбаха и Дидро.
Бейль считал Гоббса «одним из величайших гениев семнадцатого века». 65 Почитали его или осуждали, но он был признан самым сильным философом, которого Англия создала со времен Бэкона, и первым англичанином, представившим официальный трактат по политической теории. Мы в неоплатном долгу перед ним: он сформулировал свою философию в логической последовательности и ясной прозе. Читая его, Бэкона и Локка, Фонтенеля, Бейля и Вольтера, мы вновь осознаем то, что немцы заставили нас забыть, — что неясность не должна быть отличительным признаком философа и что каждое искусство должно принять моральное обязательство быть понятным или молчаливым.
II. УТОПИЯ ХАРРИНГТОНА
В то время как Гоббс отстаивал немощную монархию, Джеймс Харрингтон предлагал демократическую утопию. Теперь, когда геологоразведка и торговля открывали отдаленные районы земного шара, а в Европу приходили легенды с любыми заморскими грузами, словоохотливым фантазерам было проще простого совершить путешествие в какой-нибудь счастливый уголок карты — или, как Сирано де Бержерак и Томмазо Кампанелла, на Луну или Солнце, чьи политические и социальные обычаи посрамили бы тиранию и несчастья людей «цивилизации». Культ античности в эпоху Возрождения уступил место футуристической романтике о более или менее совершенных государствах в далеких и неиспорченных землях. Так в 1656 году Харрингтон предложил свою «Океану» лондонским кофейням.
Родившись среди дворянства, он, естественно, склонился к политической философии, благоприятствующей мелким землевладельцам Англии. После окончания Оксфорда он много путешествовал по континенту, восхищался Голландской республикой, служил в голландской армии, посетил Венецию, был впечатлен ее «республиканскими» институтами, видел Папу, отказался поцеловать папский палец и, вернувшись в Англию, получил прощение всех своих грехов, когда объяснил Карлу I, что ему не приходит в голову целовать ногу иностранного принца после того, как он поцеловал руку короля Англии. Когда Карла арестовали, парламент назначил Харрингтона его сопровождающим. Он любил несчастного узника, но объяснил ему желательность республики. Он сопровождал Карла до конца, был на эшафоте во время казни и, как нам рассказывают, чуть не умер от горя. 66 Утешенный рождением английской республики, он взялся излагать свои республиканские идеи в беллетристической форме. Но пока Харрингтон писал, Кромвель превратил новую республику в полумонархический протекторат, а когда «Океанское содружество» проходило через печать, протектор приказал его подавить. Любимая дочь Кромвеля, миссис Клейпол, вступилась за книгу, Харрингтон посвятил ее своему отцу, и в 1656 году она увидела свет.