Ариэль Дюрант – Век Людовика XIV (страница 154)
1. Ньютон воспринимал пространство и расстояние, время и движение как абсолютные — то есть не изменяющиеся по количеству в зависимости от чего-либо вне себя. 63 Эйнштейн считал их относительными — изменяющимися в зависимости от положения и движения наблюдателя в пространстве и времени.
2. Первый закон движения Ньютона, очевидно, предполагал, что тело может «пребывать в состоянии покоя или равномерного движения по прямой линии». Но «покой» всегда относителен, как покой путешественника в скоростном самолете; все вещи движутся, и никогда по прямой линии, потому что каждая линия движения или действия отклоняется окружающими телами (как понял Ньютон).
3. Ньютон считал массу постоянной величиной; некоторые современные физики считают, что она изменяется в зависимости от относительной скорости наблюдателя и объекта.
4. «Сила» сегодня рассматривается как удобное, но не необходимое понятие в науке, которая стремится довольствоваться описанием последовательностей, отношений и результатов. Мы не знаем и не должны знать (нам говорят), что «это» передается от движущегося объекта к объекту, который он ударяет; нам нужно только записывать последовательности и предполагать (никогда не с абсолютной уверенностью), что они будут в будущем такими же, какими они были в прошлом. Гравитация, с этой точки зрения, — это не сила, а система отношений между событиями в пространстве и времени.
Утешает тот факт, что эти и другие изменения механики Ньютона имеют значение только в тех областях (например, в электромагнитных явлениях), где частицы движутся со скоростью, приближающейся к скорости света; в остальных случаях расхождения между старой физикой и новой можно смело игнорировать. Философы, излеченные историей от уверенности, могут по-прежнему сохранять скромный скептицизм в отношении современных идей, включая свои собственные; они будут чувствовать беглую относительность в формулах относительности; и они будут напоминать всем любителям атомов и звезд о конечной оценке Ньютоном своего эпохального достижения:
Не знаю, каким я могу показаться миру; но самому себе я кажусь лишь мальчиком, играющим на берегу моря и развлекающимся тем, что время от времени нахожу более гладкий камешек или более красивую ракушку, чем обычные, в то время как великий океан истины лежит передо мной неизведанным. 64
ГЛАВА XX. Английская философия 1648–1715
I. ТОМАС ГОББС: 1588–1679 ГГ
Он родился раньше срока, 5 апреля 1588 года; мать объяснила его преждевременное появление на свет испугом из-за прихода испанской Армады и угрозы масштабного вторжения кровожадных идолопоклонников. Этому непредусмотренному изгнанию в жизнь философ приписывал свой робкий нрав, но он был самым смелым еретиком своего века. Его отец, англиканский священнослужитель из Мальмсбери в Уилтшире, возможно, передал сыну некоторую драчливость: он устроил потасовку у дверей своей церкви, а затем исчез, оставив троих детей на воспитание брату.
Брат преуспевал, и в пятнадцать лет Томас поступил в Магдален-колледж в Оксфорде, несомненно, такой же робкий, как любой юноша, отваживающийся войти в пещеры, посвященные идолам племени. Философия, которую там преподавали, пришлась ему не по вкусу; он утешал себя внеклассным чтением и не понаслышке познакомился с греческой и латинской классикой. Окончив университет в двадцать лет, он имел счастье стать частным воспитателем Уильяма Кавендиша, ставшего вторым графом Девонширским; защита, оказанная ему этой семьей, оказалась для него ценной в дни его ересей. Вместе со своим учеником он отправился на континент (1610). По возвращении он некоторое время служил секретарем у Фрэнсиса Бэкона; этот стимулирующий опыт, возможно, способствовал формированию его глубоко эмпирической философии. В это время, как рассказывает Обри, «мистер Бенджамин Джонсон, поэт-лауреат, был его любящим и знакомым другом». 1 Более образованный, чем Гоббс, но еще не жесткий. Вскоре он вернулся в семью Кавендиш; он поддерживал с ней отношения на протяжении трех поколений; и, вероятно, от этих щедрых и укоренившихся покровителей он перенял роялистские и церковные взгляды, которые снискали прощение его материалистической метафизике и уберегли его от сожжения.
Открытие Евклида стало поворотным пунктом в его умственной биографии. Ему было сорок лет, когда в частной библиотеке он увидел «Элементы», открытые на предложении XLVII книги I. Прочитав его, он воскликнул: «Боже, это невозможно!». Демонстрация ссылалась для своего доказательства на более раннее предложение, а оно — на другое, и так в обратном порядке до исходных определений и аксиом. Он был в восторге от этой логической архитектуры и влюбился в геометрию. 2 Но, добавляет Обри, он «сильно увлекался музыкой и упражнялся на басовой скрипке». В 1629 году он опубликовал перевод Фукидида, преследуя цель отпугнуть Англию от демократии. В том же году он возобновил свои путешествия, теперь уже в качестве воспитателя сына своего первого ученика, третьего графа Девоншира. Его визит к Галилею (1636), возможно, укрепил его склонность к механическому толкованию Вселенной.
Он вернулся в Англию в 1637 году. По мере развития конфликта между парламентом и Карлом I Гоббс написал эссе «Элементы права, естественного и политического», в котором отстаивал абсолютную власть короля как необходимую для общественного порядка и национального единства. Это сочинение было распространено в рукописи и могло бы привести к аресту автора, если бы Карл не распустил парламент. По мере того как накал конфликта нарастал, Гоббс счел благоразумным удалиться на континент (1640). Он оставался там, в основном в Париже, в течение следующих одиннадцати лет. В Париже он завоевал дружбу Мерсенна и Гассенди и враждебность Декарта. Мерсенн предложил ему представить комментарии к «Медитациям» Декарта; он сделал это с некоторой любезностью, но слишком резко, и Декарт так и не простил его. Когда в Англии началась гражданская война (1642), эмигранты-роялисты образовали колонию во Франции, и Гоббс, возможно, почерпнул у них некоторую дополнительную порцию монархических настроений. В течение двух лет (1646–48) он был наставником по математике изгнанного принца Уэльского, будущего Карла II. Начало Фронды во Франции, направленной, как и восстание в Англии, на ограничение королевской власти, подтвердило его убежденность в том, что только абсолютная монархия может поддерживать стабильность и внутренний мир.
Он очень медленно пришел к окончательному выражению своей философии. «Он много ходил и размышлял, — говорит Обри, — и держал в головке своего посоха (трости) перо и чернильницу, всегда носил в кармане записную книжку, и как только ему приходила в голову мысль, он тут же заносил ее в свою книгу, иначе он мог бы ее потерять». 3 Он издал ряд небольших работ,* большинство из которых сегодня малозначительны; но в 1651 году он собрал свои мысли в безрассудный шедевр мысли и стиля: Левиафан, или Материя, форма и власть Содружества, церковного и гражданского» (The Leviathan, or The Matter, Form, and Power of a Commonwealth, Ecclesiastical and Civil). Это одна из вех в истории философии; мы не должны торопиться с ней.
Стиль почти такой же, как у Бэкона: не такой богатый на яркие образы, но такой же язвительный, идиоматичный, решительный и прямой, с привкусом острой иронии. Здесь нет украшательства, нет показного красноречия, только четкое выражение ясной мысли со стоической экономией словесных средств. «Слова, — говорил Гоббс, — это счетные единицы мудрецов, с ними считаются; но они — деньги глупцов, которые оценивают их по авторитету Аристотеля, Цицерона или Фомы». 4 Этой новой бритвой он срубил множество сорняков претенциозной и бессмысленной речи. Когда он наткнулся на определение вечности, данное святым Фомой Аквинским, как nunc stans, или «вечное сейчас», он отмахнулся от него, сказав, что «сказать достаточно легко, но хотя я и хотел бы, но никогда не мог представить себе этого; те, кто может, счастливее меня». Поэтому Гоббс — прямой номиналист: класс или абстрактные существительные, такие как человек или добродетель, — это всего лишь имена для обобщения идей; они не обозначают объекты; все объекты — это отдельные сущности: отдельные добродетельные поступки, отдельные люди…
Он тщательно определяет свои термины, и уже на первой странице своей книги он дает определение «левиафану» как «содружеству или государству». Он нашел это слово в книге Иова (xli), где Бог использовал его для обозначения неопределенного морского чудовища как образа божественной власти. Гоббс предлагал сделать государство великим организмом, который должен поглотить и направить всю человеческую деятельность. Но прежде чем прийти к своему главному тезису, он безжалостной рукой прошелся по логике и психологии.
Под философией он понимал то, что мы сегодня называем наукой: «знание следствий или явлений, получаемое из знания… их причин, и, наоборот, возможных причин из их известных следствий». 5 Вслед за Бэконом он ожидал от такого исследования большой практической пользы для человеческой жизни. Но он проигнорировал призыв Бэкона к индуктивному рассуждению; он был сторонником «истинной рациоцинации», то есть дедукции из опыта; и в своем восхищении математикой он добавил, что «рациоцинация — это то же самое, что сложение и вычитание», то есть соединение или разделение образов или идей. Он считал, что нам не хватает не опыта, а правильных рассуждений об опыте. Если бы мы могли очистить метафизику от миазмов бессмысленных слов и предрассудков, передаваемых обычаями, воспитанием и партийным духом, какой груз ошибок был бы сброшен! Разум, однако, непостоянен и, за исключением математики, никогда не может дать нам уверенности. «Знание следствий, которое, как я уже говорил, называется наукой, не абсолютно, а условно. Ни один человек не может знать путем рассуждения, что то или иное есть, было или будет, что означает абсолютное знание; но только то, что если это есть, то это есть; если это было, то было; если это будет, то это будет; что означает условное знание». 6