Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 96)

К счастью для церкви, Шарль де Гиз, который в тридцать пять лет стал кардиналом Лотарингии, теперь был главным министром Франциска II. Герцогский род Гизов получил свое название от замка близ Лаона, но его главная резиденция находилась в Лотарингии, которая совсем недавно была присоединена к Франции. Кардинал был красив, умен и благопристоен, хороший администратор, красноречив на латыни, французском и итальянском языках; но его вкус к богатству и власти, обходительная двуличность, готовность преследовать инакомыслие и мстить за оппозицию, смелое сокращение государственных расходов нажили ему врагов почти во всех сословиях. Его старший брат, Франциск, герцог Гиз, уже прославился в стратегии и сражениях и теперь был военным министром; но поскольку национальное банкротство советовало мир, Франциску приходилось питать свои амбиции в отвратительном безделье. Он любил славу, изысканные одежды и кавалерийскую выправку, а его учтивые манеры, изящество лица и осанки сделали его кумиром католической Франции. Он был нетерпим к ереси и предлагал истребить ее силой.4 Он и его брат были убеждены, что если Франция, подобно Германии и Англии, примет протестантизм, то Церковь будет близка к своему концу, а Франция потеряет религиозный пыл, который поддерживал ее социальный порядок и национальное единство. Защищая свою веру и свою власть, Гизы преодолели множество опасностей, преждевременно погибли и разделили ответственность за разорение Франции.

Гугеноты были уже не маленьким и беспомощным меньшинством французских протестантов, возглавляемых и вдохновляемых Кальвином из Женевы, а распространяющимся доктринальным и социальным восстанием против церкви. По подсчетам Кальвина, в 1559 году они составляли 10 процентов французского народа;5 По оценкам Мишле, к 1572 году их число удвоилось.6 Они имели центры во всех провинциях от Дофине до Бретани, прежде всего на юго-западе Франции, где три века назад альбигойская ересь была явно истреблена. Несмотря на репрессивное законодательство Франциска I и Генриха II, они проводили свои молитвенные собрания, питались торжественными проповедями о предопределении, выпускали огонь памфлетов о злоупотреблениях Церкви и тирании Гизов и провели всеобщий синод в Париже (26 мая 1559 года) под самым носом у короля. Они исповедовали лояльность французской монархии, но в регионах, где они преобладали, организовали республиканское движение. Как и любое преследуемое меньшинство, они сформулировали временную идеологию свободы, но согласились с католиками, что государство должно насаждать «истинную религию» по всей Франции. Их этическая теория была более строгой, чем распущенный временем кодекс их врагов; они избегали танцев, маскарадных костюмов и театра; они с негодованием осуждали нравы двора, где, как сказала Жанна д'Альбре своему сыну, «не мужчины приглашают женщин, а женщины приглашают мужчин».7

Королева-мать Катрин де Медичи считала, что в обеих партиях «религия — это прикрытие, которое служит лишь для маскировки злого умысла… и все же в их сердцах нет ничего, кроме религии».8 Возможно, она выразилась слишком резко, но, несомненно, в основе религиозных распрей лежали социальные и экономические факторы. Крестьянство оставалось католическим; у него не было материальной доли в борьбе, и оно не видело в суровом предопределенном протестантизме замены утешительным мифам и праздничным облегчениям, которые давала древняя вера. Пролетариат, малочисленный, но бунтующий, осудил своих работодателей и с пониманием отнесся к «реформе», обещавшей перемены; и, как в Англии лоллардов и пуритан и в Германии крестьянской войны, Евангелие стало учебником революции.9 Представители среднего класса тоже прислушивались к мужественным проповедникам, которых готовила и отправляла во Францию Женева. Предприниматели, встречавшие на больших ярмарках преуспевающих немцев, англичан и швейцарцев, отмечали успешный союз этих торговцев с протестантскими правителями и идеями. Они долго терпели презрение епископов и баронов, пренебрегавших торговлей и привязанных к феодальным устоям; они с удовольствием и завистью узнали, что Кальвин хорошо относился к бизнесу и финансам и что он предоставлял мирянам долю в контроле над моралью и церковью. Они возмущались церковными богатствами и десятинами, а также феодальными пошлинами на торговлю. Они не могли простить монархии подчинение центральному правительству муниципальных коммун, которые на протяжении веков были их политическим достоянием.10 Даже банкиры улыбались гугенотам, не поднимая бровей при получении процентов, на которые Церковь, как известно, не обращала внимания, хотя в последнее время и подмигивала торжественным богословским оком.

Многие дворяне присоединялись к повстанцам. Они тоже были непримиримы к централизации власти в едином государстве. Они наверняка слышали о территориальных немецких князьях, которые в союзе с протестантизмом смогли бросить вызов императорам и папам и обогатиться за счет церковных трофеев. Что, если эти смелые гугеноты могли бы послужить своевременным инструментом для наказания и подчинения короля? Дворяне контролировали поля, урожай и крестьянство Франции, они организовывали и возглавляли ее полки, они держали ее крепости, они управляли ее провинциями. Если бы Реформация победила аристократию, у нее была бы общенациональная сила за спиной. Уже в 1553 году кардинал Лотарингии предупредил Генриха II, что дворяне переходят на сторону гугенотов. В Нормандии, Бретани, Пуату, Анжу, Мэне, Сентонже к 1559 году дворяне открыто возглавили гугенотское восстание.

Гордые Бурбоны не простили правящей династии Валуа измену и раннюю смерть Карла, герцога Бурбонского (1527); они также не любили, когда их отстраняли от управления Францией клановые Гизы, на которых они смотрели как на иностранцев из Лотарингии, которая была в большей степени немецкой, чем французской. Людовик I де Бурбон, принц Конде, происходивший от короля Людовика IX, был королевских кровей и намного превосходил Гизов по рангу; он примкнул к гугенотам и погиб, пытаясь подняться к власти на волне их веры. Его брат, Антуан де Бурбон, титулярный король Наварры, но фактически управлявший только провинцией Беарн на юго-западе Франции, некоторое время играл на стороне гугенотов, в основном под влиянием своей жены, Жанны д'Альбре. Жанна была агрессивной дочерью кроткой Маргариты Наваррской, которая внешне оставалась ортодоксальной в знак уважения к своему брату Франциску I, но защищала многих еретиков и гугенотов. Как мать Маргариты олицетворяла собой эпоху Возрождения в любви к жизни и поэзии, так и Жанна стала примером роли и характера женщин во времена французской Реформации — ревностных в своей религии до нетерпимости, воспитывающих и посвящающих своих детей, чтобы они продолжали священную войну до смерти или победы. Она воспитала своего знаменитого сына, будущего Анри Четвертого, в духе всех спартанских и пуританских добродетелей и не дожила до того момента, когда он вернулся к распущенному веселью эпохи Возрождения. Она, должно быть, очень восхищалась Гаспаром де Колиньи, ведь он был всем тем, кого она идеализировала: дворянином по титулу и характеру, благоразумным, но верным лидером гугенотов, суровым солдатом-государственником, чья безупречная мораль позорила позолоченные неверности двора.

Кальвин предостерегал своих последователей-гугенотов от насильственного сопротивления правительству,11 Но их терпение иссякло в пылу преследований. Генрих II приказал всем судьям выносить смертный приговор упорствующим протестантам (июнь 1559 г.). Франциск II, подстрекаемый Гизами, повторил этот указ и добавил, что все здания, в которых собирались реформатские собрания, должны быть разрушены; все лица, даже родственники, которые укрывают осужденного еретика или не сообщают о нем магистратам, также должны быть подвергнуты смерти. За последние пять месяцев 1559 года восемнадцать человек были сожжены заживо за нераскаянную ересь или за отказ посещать мессу или принимать католическое причастие. Сотни французских гугенотов бежали в Женеву, где Кальвин оказал им помощь. Те, кто остался во Франции, начали готовиться к гражданской войне.

23 декабря 1559 года Анну дю Бур, осмелившуюся в Парижском парламенте осудить преследование за ересь, сожгли на костре. Вскоре после этого Гаспар де Хеу был задушен в замке Венсенн по приказу Гизов. Его шурин, Годфруа де Барри, сеньор де Ла Реноди, сговорился с дворянами и другими людьми, чтобы захватить и свергнуть Гизов в результате главного переворота, который должен был произойти в Амбуазе. Кардинал Лотарингский узнал о заговоре, мобилизовал войска, нагнал и арестовал заговорщиков, одних повесил, других обезглавил, третьих бросил в Луару в мешках. «В течение целого месяца, — пишет современная хроника, — не было ничего, кроме повешения или утопления людей. Луара была покрыта трупами» (март 1560 года).12 Конде вызвали в королевский суд для ответа на обвинения в соучастии; он явился, опроверг их и вызвал любого обвинителя на суд в бою. Никаких доказательств против него представлено не было, и его оставили на свободе.