Ариэль Дюрант – Начало эры разума (страница 57)

Он считает, что чудеса и порядок мира провозглашают божественный разум: «Природа — это искусство Бога».40 Он признается в том, что его посещали некоторые ереси, и впадает в некоторые сомнения относительно библейского рассказа о сотворении мира;41 Но теперь он чувствует потребность в установленной религии, чтобы направлять удивляющихся, блуждающих людей; и он сожалеет о тщеславии еретиков, которые нарушают общественный порядок своими горячими непогрешимостями.42 Пуритане не пришлись ему по вкусу; во время Гражданской войны он сохранил спокойную верность первому Карлу, а второй за свои труды был посвящен в рыцари.

В более поздние годы его подтолкнули к размышлениям о смерти раскопки древних урн в Норфолке, и он записал свои мысли в отчаянном шедевре английской прозы «Hydriotaphia, Urne-Buriall» (1658). Он рекомендует кремацию как наименее тщетный метод избавления земли от нас самих. «Жизнь — это чистое пламя, и мы живем благодаря невидимому Солнцу внутри нас»; но мы гаснем с позорной поспешностью. «Поколения проходят, пока стоят деревья, а старые семьи не доживают до трех дубов».43 Сам мир, вероятно, близок к своему концу в «эту заходящую часть времени». Нам нужна надежда на бессмертие, чтобы подстраховать себя от этой краткости; чувствовать себя бессмертным — это драгоценная награда, но очень жаль, что нас приходится пугать видениями ада.44 Рай — это не «эмпирическая пустота», а «внутри круга этого разумного мира», в состоянии душевной удовлетворенности и покоя. Затем, поспешно отступив от грани ереси, он заканчивает «Religio» скромной молитвой к Богу:

Благослови меня в этой жизни только миром моей совести, властью над моими привязанностями, любовью к Себе и моим самым дорогим друзьям, и я буду счастлив настолько, что смогу пожалеть Цезаря. Таковы, Господи, смиренные желания моего самого разумного честолюбия и все, что я смею называть счастьем на земле; в этом я не ставлю никаких правил или пределов Твоей Деснице или Провидению. Распорядись мною по мудрости благоволения Твоего. Да будет воля Твоя, хотя и в ущерб мне.45

V. ПОЭЗИЯ КАРОЛИНЫ

Тем временем множество мелких бардов — каждый из которых был чьей-то главной любовью — развлекали досужих людей амурными рифмами и мелодичным благочестием; а поскольку они нравились королю и воспевали его интересы во всех превратностях, история знает их как Кавалерийских поэтов. Роберт Херрик учился у Бена Джонсона и некоторое время думал, что из чаши вина можно сделать книгу стихов; он часами пил за Бахуса, а потом учился на священника. Он прошел курсы любви, пообещав себе предпочесть любовниц браку,46 и советовал девственницам «собирать бутоны роз», пока они цветут. Его «Коринна» получила дальнейшее развитие:

Вставай, вставай от стыда! Цветущее утро На ее крыльях изображен бог, не имеющий рога. Посмотрите, как Аврора устраивает свою ярмарку В воздухе витают свежие цвета; Вставай, милый слизняк, и посмотри. Роса покрывает травы и деревья… Идемте, идемте, пока мы в расцвете сил, И примите безобидную глупость времени! Мы быстро состаримся и умрем. Прежде чем мы узнаем о своей свободе… А пока время идет, мы просто разлагаемся, Идем, моя Коринна, идем, идем на майские праздники.47

И так во многих развратных стихах, которые он опубликовал в 1648 году в сборнике «Геспериды»; даже в наши свободные дни они нуждаются в экспурге, чтобы подойти каждому. Но есть тоже необходимо, поэтому Херрик покинул свой любимый Лондон (1629) и, прихватив с собой Катулла, с горечью отправился на должность викария скромного пастората в далеком Девоншире. Вскоре он начал писать «Благородные числа», или «Благочестивые пьесы», и сначала молитву об отпущении грехов:

Для этих моих некрещеных рифм, Написанная в мои дикие, незаслуженные времена, Для каждого предложения, пункта и слова, Это не инкрустировано Тобой (мой Господь), Прости меня, Боже, и вычеркни каждую строчку. Из моей книги, которая не Твоя.48

В 1647 году пуритане лишили его благочиния. Он преданно голодал в мрачные дни Содружества, но после Реставрации был возвращен в свое викариатство и умер там в возрасте восьмидесяти четырех лет, а Коринна затерялась в сумерках памяти.

Томас Кэрью прожил не так долго, но и он находил время для любовниц. Опьяненный необъяснимыми женскими чарами, он воспевал их в таких восторженных подробностях («Вознесение») и с таким бесцеремонным презрением к целомудрию, что другие поэты упрекали его в разнузданной щепетильности. Пуритане не могли простить Карлу I, что он стал джентльменом Тайной палаты, но, возможно, король простил дело ради формы; в этих каролинских поэтах все галльское изящество Ронсара и Плеяды привнесено, чтобы с тонким искусством украсить неумеренность желания.

В свои тридцать три года сэр Джон Саклинг прожил немало. Он родился в 1609 году, в восемнадцать лет унаследовал огромное состояние, совершил Гранд-тур, был посвящен в рыцари Карлом I, сражался под командованием Густава Адольфа в Тридцатилетней войне, вернулся в Англию (1632), чтобы благодаря своей внешности, остроумию и щедрому богатству стать любимцем при дворе. Он был, по словам Обри, «величайшим галантом своего времени и величайшим игроком, как в боулинг, так и в карты… Его сестры приходили в… боулинг, плача от страха, что он проиграет все их порции».49 Он изобрел криббидж. Он так и не женился, но развлекал «огромное количество знатных дам»; на одной из вечеринок он подал дамам в качестве десерта шелковые чулки, которые тогда были большой роскошью.50 Его пьеса «Аглаура» была поставлена с пышными декорациями, оплаченными из его кошелька. Он собрал собственные войска для борьбы за короля и рисковал жизнью, пытаясь вызволить из Тауэра министра короля, сэра Томаса Уэнтуорта, графа Страффорда. Разочаровавшись, он бежал на континент и там, лишившись состояния, принял яд и умер.

Ричард Лавлейс тоже служил королю на войне и в стихах, и он тоже был богат и красив, «самый приятный и красивый человек, которого когда-либо видел глаз».51-таким его увидел Энтони а Вуд в Оксфорде. В 1642 году он возглавил делегацию из Кента, чтобы обратиться к Долгому парламенту (пресвитерианскому) с просьбой о восстановлении англиканской литургии. За эту дерзкую ортодоксальность он был заключен в тюрьму на семь недель. Его Алтея пришла утешить его, и он сделал ее бессмертной строкой:

Когда Любовь с неограниченными крыльями Парит в моих воротах, И моя божественная Алтея приносит Шептать у решетки; Когда я лежу, запутавшись в ее волосах. И приковывает ее к глазам, Птицы, которые резвятся в воздухе. Не знаю такой свободы…. Каменные стены — это не тюрьма, Как и железные прутья клетки; Невинные и спокойные умы Это для отшельника; Если в моей любви есть свобода. И душа моя свободна, Только ангелы, парящие над землей, Наслаждайтесь такой свободой.52

В 1645 году он снова отправился на войну и извинился перед своей суженой (Люси Сэчеверелл) в книге «Лукасту, отправляющемуся на войну»:

Не говори мне, милая, что я недобрый. Из женского монастыря Твоя целомудренная грудь и спокойный ум К войне и оружию я лечу…. И все же это непостоянство настолько И ты тоже будешь обожать; Я не мог любить тебя, дорогая, так сильно, Любил я не больше чести.53

По ложному сообщению о его гибели в бою, Лукаста (целомудренная Люси) вышла замуж за другого жениха. Потеряв в бою с роялистами и свою даму, и свое состояние, Лавлейс вынужден был зависеть от благотворительности своих друзей, и тот, кто носил одежду из серебра и золота, теперь одевался в лохмотья и жил в трущобах. Он умер от чахотки в 1658 году в возрасте сорока лет.

Искусству выживания он мог научиться у Эдмунда Уоллера, который успел шестьдесят лет проработать по обе стороны Великого восстания, стать самым популярным поэтом своего времени, пережить Мильтона и умереть в постели в возрасте восьмидесяти одного года (1687). Он вошел в парламент в шестнадцать лет, сошел с ума в двадцать три, выздоровел, женился на лондонской наследнице в двадцать пять, похоронил ее три года спустя, а затем вскоре очаровал «Сачариссу» (леди Дороти Сидни) свежим вариантом древней темы:

Вперед, прекрасная Роза! Скажите ей, что это пустая трата времени для нее и для меня, Теперь она знает, Когда я уподоблю ее тебе, Какой милой и справедливой она кажется. Скажите ей, что он молод, И избегает, чтобы за ее милостями следили, Если бы ты был в форме В пустынях, где нет людей, У тебя должна быть нерекомендованная смерть….